Work Text:
— Надеешься, с горечью дыма уйдёт и горечь из сердца? — Кохаку подходит, слегка бравясь — весь в потрёпанной джинсе, руки в карманах, губы кривятся в ухмылке, словно не он когда-то возглавлял «Муген», словно для разговора с лидером ему требуется принять на грудь для храбрости.
Когда на их дом, на квартал Санно, нападают ублюдки-якудза, сжигая дома и стращая людей, всем им нужна храбрость для обычного разговора.
Кобра вяло мотает головой.
— Да… Да, это так не работает, парень, — в голосе Кохаку звучит ломкость трескающегося льда. А в памяти наверняка мелькают дни возле больничной койки, бесконечные дни ожидания, пока друг выйдет из комы, в компании призрака другого, лучшего, друга и килотонн выкуренных сигарет.
Кобра делает очередную затяжку и выпускает дым.
— Как вы думаете, Кохаку-сан, это когда-нибудь закончится?
— Всё когда-нибудь заканчивается, парень. У тебя сейчас тяжёлые дни. Всем нам тяжело видеть всё это. — Он обводит рукой пространство вокруг заправки, где Кобра работает, достаточно чистое, между прочим, непотревоженное чужаками. Но и без того ясно, о чём идёт речь.
Из-за этого в банде случился раскол. Раз! — и вся хваленная сплочённость ушла псу под хвост. Как же Кобра устал… Устал объяснять свои мысли, свои планы. Он любит Санно! Любит всем сердцем торговые кварталы, парикмахерскую «Пума», где братья и сестра Иджун ровняют ему чёлку и состригают отросшие кончики, магазинчик Дана, в котором продаются самые вкусные капкейки в мире, баню бати Тецу, дарующую блаженство чистого тела… Он любит — и именно поэтому не может допустить, чтобы здесь заправляли продажные якудза. Бандиты без чести и совести, идущие на любые меры, лишь бы завладеть куском земли. Лишь бы показать, кто здесь главный. А парни…
«Прости, Кобра, но мы не будем участвовать в этой войне».
Чёрт, чёрт, чёрт!..
Кобра не замечает, как разбивает кулак о стену. Кулак с зажатой сигаретой. Смотрит рассеянно на побагровевшие костяшки. Из раскрытой ладони выпадает смятый бычок и медленно оседает на асфальт пепел. Ожог практически не болит. Не так, как болит в груди, как сжимает тисками сердце.
Кобра со свистом выдыхает воздух и достаёт новую сигарету. Зажигалка сбоит, колесико прокручивается, не выдавая искру. Как, мать его, аллегорично. Все их старания, все их метания — напрасны. Скрипнув зубами, Кобра сосредоточенно щёлкает вновь — пальцы дрожат, но кончик сигареты наконец ловит язычок пламени.
— Подсмоли и мне, а? — Кохаку подходит со своей сигаретой, невероятно крепкой — однажды, ещё во времена «Муген», стрелял, чуть лёгкие не выхаркал и рыдал как девчонка. Вкусы, значит, не изменились… А потом мимолетно думается, что Кохаку только такие и стоит курить, чтобы чувствовать — он живой, он живой! И впереди долгий путь.
У Кобры нет ни сил, ни желания сражаться с зажигалкой вновь, и он просто, зажав сигарету губами, дёргает головой: дерзайте. Кохаку намёк понимает, не смущаясь подносит кончик своей сигареты к его. В этот миг между ними словно стираются годы и статусы: Кобра давно не зелёный мальчишка, чьи глаза горят при виде байка и лого «Муген» на джинсовке; Кохаку давно не лидер банды, состоящей из сотни парней на мотоциклах, самой грозной и сильной банды в городе. Оба они по-прежнему любят дорогу, ветер в волосах, рокот мотора. Но уже Кобра лидер банды, состоящей из горстки парней на мотоциклах, да и от той отклололась добрая половина; а Кохаку просто вышел из спячки, из круга ненависти и мести и пытается всеми силами защитить то, что любит.
— Кохаку-сан, я… — Кобра отслеживает, завороженный на миг, как закатный луч подсвечивает волосы Кохаку красным ореолом, и тот кажется присмешником дьявола, чьи черты лица проступают сквозь дым. От этого даже немножко страшно. Но только ангел смерти и может ему сейчас помочь. Только ангел смерти и может обуздать бурю. — Кохаку-сан, дайте совет!
Кохаку приподнимает брови, цокает, ухмыляясь.
— Слишком высоко меня ставишь, парень, — отзывается по-доброму, с вызовом почти, словно Кобра — новичок, а уже дерзит. Кобра помнит, как Кохаку осаживал его прыть, закинув свои большие руки ему на плечи. — Но кое-чего скажу. — Он затягивается, выдыхает дым в сторону и, не поворачивая обратно головы, смотрит, как солнце прячется за горизонт, как мажет, отчаянно-дерзко, красно-малиновым цветом небо. — Не сворачивай со своего пути, как бы тяжело ни было.
— А если он неправильный, этот путь? — Кобра отвечает едко, в эхо брошенных друзьями фраз, камнем вспарывая воспоминания, как Кохаку решил уничтожить всё, что дорого, лишь бы отомстить за погибшего лучшего друга, за погасшую путеводную звезду.
Отвечает и тут же прикусывает себе губу, сжимается в напряжении и призраке сраха. Но Кохаку улыбается, мотает головой.
— Для этого слушай сердце. Сердце, а не разум, а не чужие речи, норовящие сбить тебя с курса.
Кохаку знает, о чём говорит, он знает, каково это — быть ослеплённым. Быть погружённым в паутину хитросплетённой лжи, не понимая, не желая признавать, что тебя дёргают за ниточки, используют для реализации гнусных планов.
Кохаку бросает бычок и втаптывает в асфальт ботинком. А затем подбирает и, грустно улыбнувшись, вновь мотает головой, словно это напомнило ему о чём-то, что давно утекло.
— Гори ярко, Кобра. Гори, но не сгорай. — Кохаку разворачивается навстречу вечеру — сумерки обнимают его за плечи — и вскидывает кулак. — Бывай!
У края заправки припаркован его байк, громадная зверюга, ждущая своего всадника Апокалипсиса. Того, кто стоял на краю безумия, кому смерть лизала ботинки, а он выбрал жизнь. Суетную, беспокойную, полную боли. Красочную, захватывающую, полную радости.
Кохаку уходит, запихнув руки в карманы, вспарывая ночь мощной фигурой, напоминая вырезанный силуэт на чёрно-синем фоне. Ветер треплет его волосы, и Кобра на автомате придерживает собственные пряди. Отслеживает давно потухший, зажатый в пальцах бычок.
С горечью дыма горечь из сердца не уходит. Она притупляется, рассеивается от яркой пронзительной мысли: есть те, кто верит в него.