Work Text:
Едва ли можно было найти человека более антитеистически настроенного, чем капитан Арамона.
Днями он если и посещал храм, то не по своей воле и исключительно для сопровождения унар. И то лишь для того, чтобы саркастично отпускать едкие комментарии на тему веры почти сразу после того как те заканчивали читать священные для них слова.
Арамона смотрел на всех них снисходительно. И люди, и боги стояли для него на одном уровне, не достойном особого внимания.
В самом храме он сидел в ожидании, развалившись на скамьях, так, будто храм не был местом мольбы и прощения, и видел в нём пользу лишь в залежах креплёного вина в подвалах.
И всё же Арамону тянуло сюда. К ничем не примечательной, укрытой почти вековой пылью капелле. В ней не было буквально ничего, а место под алтарь было столь небольшим и скрытым от чужих глаз, что гораздо лучше подходило бы для исповедальни.
Он давно не верил — были причины разувериться — но всё равно приходил, один, в ночи, становился на колени и, едва держа в руке уже ничего не значащие для него чётки, отсчитывал вместо молитв секунды и минуты.
Арамона чувствовал себя зверем, который добровольно попал в капкан. Готовый страдать столько, сколько надо, продолжая грызть застрявшую лапу лишь за тем, чтобы на этот запах крови и железа пришёл тот, кто уже и думать забыл об этой ловушке.
Выходца звали отцом Германом, и Арамона его хорошо помнил — ведь лично приложил руку — и добытый Германом же в катакомбах храма некий старый ритуальный кинжал — к становлению Германа таким.
Его первый и единственный невинно убитый человек… И в каждом из этих слов Арамона сомневался каждый божий день своего существования в мире.
Герман приходил к нему каждую ночь.
Смотрел чудовищно бесцветными глазами, с узкими вертикальными зрачками, прямо в душу (если она у Арамоны всё ещё была, в чём он сомневался) — или же это были отблески луны через стёкла витражей?…
Касался ладонью склонённой головы, ероша волосы — или же это был ветер и слишком богатое воображение?..
Оставлял на теле тонкие, глубокие раны, которые до самого утра жглись — или же это старые шрамы ныли на непогоду?..
Если бы когда-то давно кто-то сказал бы Арамоне, что он осознанно будет искать встречи с выходцем, Арамона сперва обсмеял бы его, затем проклял крепким словом и предложил проспаться.
Но ныне для Арамоны Герман существовал лишь затем, чтобы ему поклоняться.
Герман не обещал ему ничего и ничего не давал: за несколько десятков встреч Арамона даже не был удостоен услышать от него единого слова. Лишь смотрел и истязал — и то все эти ощущения были эфемерны и исчезали только утром.
Но Арамона ждал.
Ждал дня — ночи — когда смог бы присоединиться с собственноручно созданному божеству.
Прикоснуться кожей к коже, вспомнить запах волос, ощутить дыхание на холке, выдохнуть через крепкую хватку на горле и сглотнуть вязкую от предвкушения слюну…
…
…Кинжал, выпав из ослабевших рук, глухо звякнул лезвием о каменный пол.
Тени в храме перестали бояться света, будто бы подчиняясь кому-то более могущественному, они плясали в одном им известном танце, в котором возникали смутные силуэты — то ли двух людей, то ли двух чудовищ.