Archive of Our Own

Здесь ничего не изменилось за последний год. Та же пустошь, заросшая осокой и редкими метелками мисканта. Та же старая кособокая хибара с щелями в деревянных стенах и наполовину сгнившей соломой на крыше. То же огромное камфорное дерево, свесившее ветви над ветхой постройкой. Даже запахи из-за приоткрытой двери доносились прежние — дым, кровь, плесень и сакэ.

Сэймэй отодвинул рассохшуюся деревянную створку на всю ширину. Заходящее солнце било ему в спину, рисуя длинную черную тень под ногами.

— Входи, входи, — проворчал Асия Доман. Он разглядывал чашку, которую держал в руке. — Раз уж заявился, то не торчи в дверях.

Перешагивая через порог, Сэймэй чуть наклонил голову, чтобы не задеть шапкой за верхнюю планку дверного проёма. Земляной пол внутри дома был усеян перьями, соломинками, мышиными костями, белыми каплями птичьего помета. Вокруг очага скопились груды золы. На стропилах недовольно гукали разбуженные совы, прикрывая глаза от проникающего снаружи света.

На деревянном настиле жилой половины мусора было ненамного меньше. Сэймэй мог бы призвать ветер, чтобы смести с досок солому и совиный пух, но мысль о том, сколько пыли при этом поднимется в воздух, заставила его удержаться. Он отыскал уголок почище и присел на край настила, не разуваясь.

Доман искоса наблюдал за ним, развалившись на досках. Он опирался на локоть, подоткнув небритую щеку кулаком. Широкий засаленный рукав сполз до локтя и утонул краем в миске с поджаренными бобами, но Домана это не беспокоило.

— А я гадал, придешь ты или нет, — проворчал он, не дождавшись приветствия.

— Гадал? — Сэймэй чуть прикрыл рот рукавом: пыльный воздух сушил саднящее горло. — На палочках или на монетах?

— И так, и сяк, и даже на оленьих костях.

— Что вышло?

— Что ты придешь, но не найдешь здесь того, за чем пришел. — Доман с видимой неохотой отставил чашку, потянулся и сел. — И, представь себе, меня это не радует.

— Неужели?

— Во-первых, я не люблю тратить время на бесполезные дела. Во-вторых, без тебя мои дни станут гораздо скучнее. — Доман улыбнулся, оскалив крепкие желтые зубы. — Против кого мне метать кости на доске судьбы, если тебя не станет? С кем играть в сугороку¹ из человеческих жизней? Не с этим же твоим придворным соловушкой...

Гнев колыхнулся внутри тяжелой ртутной лужицей. Сэймэй сдержал его привычным усилием воли. Лицо его оставалось невозмутимым, а голос — мягким и певучим, когда он ответил:

— Он неподходящая фигура для твоих игр, Доман. И если мне покажется, что ты забыл об этом, то тебе не придется скучать без меня, потому что ты первым покинешь мир праха.

Доман хмыкнул, но его улыбка заметно увяла. Он чуть наклонился вперед, впившись взглядом в лицо Сэймэя. В луче закатного света его глаза отливали звериной желтизной.

— Крепко же он тебя зацепил, — пробормотал он. — Если бы я не знал его и тебя, сказал бы — приворожил. Да ведь в нем ни капли нашей силы нет. И на тебе ничьих проклятий не видать, ни порчи, ни присухи. Выходит — карма?

— Выходит, так. — Сэймэй сглотнул, пытаясь подавить нарастающую в горле резь. Увы, сдерживать побуждения тела было куда сложнее, чем скрывать чувства и мысли.

Доман прищурился, заметив его напряженную позу. Но вместо насмешки или злорадства протер пустую чашку рукавом, плеснул в нее мутной жидкости из стоящего рядом кувшина и протянул Сэймэю.

— Ты мое сакэ не любишь, помню, — проворчал он. — Но хоть теперь-то нос не вороти. А то как скрутит — и до дома не дотянешь.

Отказываться было глупо. Сэймэй пришел сюда, готовый просить о гораздо большем, чем чашка скверного сакэ, — и платить без уверток за то, о чем придется просить. Перед лицом этой нужды пришлось умолкнуть и гордости, и осмотрительности.

Он не сомневался, что назначенная Доманом цена окажется высокой. Возможно, неподъемной. Но, отправляясь в дом своего давнего недруга, он меньше всего на свете ожидал встретить здесь сочувствие.

Сакэ оказалось кислым и едким, но царапающийся в горле кашель оно, как ни странно, успокоило. Сэймэй осторожно перевел дыхание: колючий комок затаился в груди, но движению воздуха пока не мешал.

— Когда я был молод, — задумчиво сказал Доман, — я тоже заболел этой дрянью, знаешь?

— Знаю, — Сэймэй проглотил раздражение вместе с горьким послевкусием от сакэ. Разумеется, он знал — потому и пришел к Доману. К единственному, кто перенес такой же недуг и остался жив.

Доман с кряхтением выпрямился, забрал у него чашку и наполнил снова.

— Когда я понял, в ком причина моих страданий, я впал в бешенство. Я был уверен, что меня предали, опутали колдовством и собираются убить вот таким изощренным путем. Даже в мыслях я не допускал, что предателем было мое собственное сердце. Чтобы я, ученик даоса, посвятивший свою жизнь освобождению от земных страстей, вдруг уподобился одуревшему по весне фазану? Конечно, я не мог с этим смириться.

— Что же ты сделал? — Сэймэй спрятал нетерпение за спокойной улыбкой, не выражающей ничего, кроме вежливого интереса.

— Уничтожил предмет своей страсти, чтобы избавиться от того, что считал злыми чарами, — ухмыльнулся Доман. — А что мне еще оставалось?

— Это похоже на тебя, — ровно отозвался Сэймэй. — Но мне такой способ не поможет.

— А я и не говорил, что мне помогло.

Доман с хлюпаньем осушил чашку и утер рот.

— Знаешь, что такое ад, Сэймэй? — проговорил он скучным невыразительным тоном. — Ад — это когда ты умираешь от любви к человеку, которого убил собственными руками. Задыхаешься от любви, извергаешь ее из себя вместе с кровью и слезами, пытаешься ногтями разорвать себе грудь, чтобы выкорчевать любовь с корнем, — и при этом понимаешь, что надежды на избавление нет. Потому что спасти тебя может только взаимность, но мертвое тело больше не ответит на признания и не оживет в твоих объятиях. Вот так выглядел ад, в который я сам себя швырнул, — и с тех пор мало что на свете может меня испугать.

Он покрутил чашку в руке и вдруг с силой швырнул ее в стену. Глиняные черепки осыпались с жалобным хрустом.

— Хочешь знать, как я выжил? Ты ведь за этим пришел?

— Хочу. — Отпираться было бессмысленно. — А что хочешь ты в уплату за это знание?

Доман криво улыбнулся.

— На этот раз — ничего. Говорю же, мне будет только на руку, если ты останешься жить. Хотя гадание говорит об обратном.

Он щелкнул пальцами, и обломки поползли друг к другу, снова срастаясь в чашку.

— Дайан-со, трава Великого покоя. Одну часть высушенных соцветий смешать с тремя частями молодых листьев лилейника² и растолочь. Это снадобье очищает разум от всех чувств и истребляет проросшие в теле цветы ёкубо-со, травы желания.

— Я даже не слышал о траве Великого покоя.

— Само собой. Растение, с помощью которого можно одним махом избавиться от бренных чувств и войти в обитель просветления, — редкая штука. И дорогая. Мой наставник возлагал на меня большие надежды, поэтому не пожалел сил, чтобы раздобыть для меня горсточку этого зелья. Как только увидел, что я харкаю кровью с лепестками, — ни о чем не спрашивая, собрал котомку и отправился к своему старому другу-травнику. Мне повезло, что он успел вернуться из своего путешествия и застал меня еще живым. И дважды повезло, что он дал мне лекарство до того, как вернулся в свой в дом и увидел мертвое тело дочери.

Доман умолк и скосил глаза на Сэймэя. Не дождавшись ответа, буркнул:

— Так и не спросишь, что было дальше?

Сэймэй пожал плечами.

— Ты жив. Твой наставник — нет. О чем тут спрашивать?

— И даже не интересно?

— Если ты захочешь рассказать, то расскажешь сам.

Доман усмехнулся и постучал пальцем по донышку чашки, снова целой и невредимой.

— Снадобье действительно очистило мой разум от власти чувств. Полностью. Цветы ёкубо-со увяли в моем теле, любовь покинула меня — и вместе с ней исчезли воспоминания о любимой. Наставник вернулся и набросился на меня, осыпая ударами и проклятиями, а я не мог понять, что вызвало его гнев. Я забыл девушку, в которую был безответно влюблен; забыл, что убил ее, пытаясь избавиться от любовного недуга. И когда наставник попытался раскроить мне голову посохом, я убил и его, думая, что спасаю свою жизнь от безумца, одержимого злым духом.

— Убийство из самозащиты? — Сэймэй позволил себе одну короткую улыбку. — Это слишком похоже на оправдания, Доман. С каких пор тебя беспокоит, что я подумаю о тебе?

— Беспокоит? — фыркнул Доман. — Ничуть. Я просто рассказываю тебе то, что ты хотел узнать. О чудесном снадобье и о цене исцеления. Да, чуть не забыл: вместе с цветами трава Великого покоя истребляет все чувства к людям. Стоит испить ее один раз — и больше ни любовь, ни родительская забота, ни дружеская привязанность не обеспокоят тебя до конца твоих дней.

Он ухмыльнулся, не сводя с Сэймэя горящих глаз.

— Кстати, я так и не знаю, надо ли для исцеления убить того, в кого ты влюблен, или достаточно принять снадобье. Я рассказал тебе, как было у меня; может быть, кто-то другой расскажет больше. Если найдешь, у кого спросить. — Но по его лицу было видно, что он прекрасно знает: в Хэйан-кё и, пожалуй, во всех землях Ямато нет других людей, выживших после цветочного недуга.

— Твое гадание было правдивым. — Сэймэй поднялся и стряхнул пыль с одежды. — Я пришел и ухожу, не найдя того, что искал.

От резкой перемены положения голова закружилась, под ребрами змеей шевельнулась тошнота. Сэймэй уперся рукой в шершавые доски стены, пережидая затопившую зрение волну мрака.

Кашель подкатил неудержимо, в горле запершило и заскребло. Приступы обычно происходили ночью — но сегодня ему не повезло.

Давясь кровью и воздухом, Сэймэй успел мрачно подумать, что Доман еще припомнит ему этот позорный момент. Потом сообразил, что это уже не имеет значения; а дальше уже не осталось никаких мыслей — только боль и удушье, выворачивающие легкие наизнанку.

И горечь.

Оглушительная, сжигающая губы горечь — она была так сильна, что заглушила вкус крови, наполнившей рот.

Горечь, которой он захлебывался — и не мог надышаться, и не хотел дышать без нее.

...Первый глоток воздуха прошелся по ободранному горлу, словно рукавица из кожи ската по свежей ране. Сэймэй закашлялся снова и сплюнул на земляной пол — вряд ли даже кровь оборотня могла осквернить это жилище сильнее, чем сейчас. Со второго раза удалось вдохнуть свободнее, не заходясь в новых спазмах, но острая резь в груди все равно согнула его пополам. Хотелось зажмуриться и перестать дышать, чтобы не бередить истерзанные легкие.

Сэймэй терпел, заставляя себя медленно, размеренно втягивать воздух сквозь боль и неприятное клокотание за грудиной. Понемногу головокружение отступило, в глазах прояснилось, и он обнаружил, что Доман сидит перед ним на корточках, придерживая за плечо.

— Я не думал, что у тебя зашло настолько далеко, — пробормотал Доман, разглядывая смятый красно-синий комок на земле. — Когда цветы полностью распускаются, человек умирает.

«Я не человек», — хотел сказать Сэймэй, но счел за лучшее промолчать. Он уже знал по опыту, что малейшее напряжение связок может вызвать повторный приступ.

Доман поднял с земли окровавленный цветок и расправил его на грязной ладони. Узкий синий венчик с пятью отогнутыми наружу лепестками и пятью жесткими, как лезвия, листиками у основания. Белая сердцевина цветка перекрасилась в алый цвет, тычинки слиплись.

— Горечавка³, значит? Я цвел луговыми гвоздиками, и это чуть не убило меня. Я знал одного монаха, который умер, задохнувшись незабудками. Но горечавка? Как ты еще жив с такими цветами? — Доман изумленно покачал головой. — Ты и впрямь чудовище.

Сэймэй криво усмехнулся и начертил пальцем в пыли: «Скоро».

— Слушай... — Доман зачем-то еще раз потрогал цветок — мятый, некрасивый, в буреющих пятнах. — У меня еще осталось то снадобье. Трава Великого покоя. Знаю, ты не убьешь своего... приятеля. И не позволишь мне это сделать. Но вдруг лекарство и так подействует? Что ты теряешь, в самом деле?

«Очень многое», — ответил бы ему Сэймэй, если бы мог говорить.

Но кровь во рту и резь в горле избавили его от необходимости вести пустой спор.

***

Подходя к воротам усадьбы Сэймэя, Хиромаса боролся с чувством вины. Он с начала месяца не виделся с другом — мешали то служебные дела, то приглашения от знатных особ, которые никак нельзя было оставить без внимания. И еще пылкие письма от новой любовницы — дамы столь утончённой и чувствительной, что отказ в свидании разбил бы ей сердце. За этими трудами Хиромаса давно не находил времени заглянуть к Сэймэю и, пожалуй, сегодня тоже не собрался бы его навестить, если бы не чрезвычайное происшествие.

Из-за этого он и чувствовал себя неловко. Он знал: Сэймэй не взглянет на него укоризненно, не скажет с обидой: «Ты вспоминаешь обо мне, только когда нужда заставит». Нет, конечно, Сэймэй не опустился бы до таких упреков, но от этого стыд только увеличивался. Обижать друга невниманием — всегда плохо, но если друг настолько великодушен, что заранее прощает тебе обиду, то любая вина перед ним кажется втрое тяжелее.

Однако деваться было некуда. Дело, из-за которого он пришел к Сэймэю, не терпело промедления, и Хиромаса не мог отложить его, чтобы сперва загладить свою оплошность обычными приятельскими визитами. Пришлось смириться с тем, что он и на этот раз придет к Сэймэю не с кувшином сакэ и придворными сплетнями, за которыми приятно скоротать вечер, а с новой работой для лучшего оммёдзи столицы.

Сакэ он, впрочем, тоже прихватил — самое сладкое и крепкое, с императорской винокурни. Слишком мало, чтобы заглушить укоры совести, но все же лучше, чем ничего.

Ворота усадьбы, как всегда, распахнулись перед ним сами, напоминая, что он все еще желанный гость, и от этого стало чуточку легче. Побрякивая двумя связанными за горлышки кувшинами, Хиромаса прошел по саду знакомой тропинкой. Тишина и безлюдье удивили его. Казалось, что населявшие усадьбу духи дружно решили отлучиться из дому или залегли в спячку, хотя до зимы еще было далеко. Никто не выглядывал из высокой травы или из кроны дерева, не выходил навстречу с приветствиями, не играл в прятки у пруда, оглашая воздух тихим нежным смехом. Даже Мицумуси не выпорхнула из зарослей, хотя обычно всегда предугадывала приход Хиромасы и встречала его на полпути к дому.

В полном одиночестве Хиромаса разулся у крыльца, поднялся наверх и огляделся. В это время дня и в такую теплую погоду Сэймэй обычно нежился на энгаве, наслаждаясь сакэ и солнечным светом, но сейчас его нигде не было видно.

— Сэймэй? — позвал Хиромаса и тут же прикусил язык. Что если Сэймэй прилег отдохнуть? Или — упасите боги! — нездоров? Явиться незваным, попирая все правила вежливости, — уже нехорошо, но разбудить спящего или поднять с постели больного — это совсем ни в какие ворота не лезет.

На цыпочках, стараясь не шуметь и зажав кувшины под мышкой, Хиромаса прошел по энгаве, огибая дом. И на дальней стороне ему наконец улыбнулась удача: на прогалине среди высокой травы он заметил девушку в платье цвета глицинии и в пунцовых хакама⁴. Она сидела на корточках, и заросли травы скрывали ее с головой: если бы Хиромаса не смотрел с высоты энгавы, то, верно, не разглядел бы ее вовсе.

— Мицумуси! — радостно окликнул он. — Вот ты где!

— Господин Хиромаса! — Мицумуси обернулась к нему и помахала рукой.

— А где Сэймэй? Я к нему по важному делу, — тут один из кувшинов попытался выскользнуть из-под руки, и Хиромаса едва успел поймать его. Мицумуси рассмеялась:

— Господин Сэймэй? А он тут!

— Где? — удивился Хиромаса.

Мицумуси отодвинулась.

Сэймэя не было. За спиной Мицумуси обнаружился незнакомый мальчик, тоже сидящий на корточках. Одет он был изысканно, впору императорскому пажу — белые хакама и шелковый хитатарэ⁵ цветом между глицинией и сафлором⁶, дорогие сапожки из оленьей кожи. Но дворцовый паж или прислужник носил бы прическу «мидзура» с подвязанными у висков волосами, а у этого волосы были коротко острижены, словно он перенес тяжелую болезнь⁷. И занимался он вовсе не тем, что пристало ребенку из знатной семьи, — чертил на земле какие-то каракули.

Мальчик хмуро покосился на Хиромасу. Хиромаса — на мальчика. Он не знал, что сказать, опасаясь подвоха. Сэймэй частенько подшучивал над ним, присылая вместо себя бумажную куколку-обманку или превращаясь на глазах у Хиромасы во что-нибудь неожиданное — просто для того, чтобы полюбоваться его удивленным лицом. Это было вполне в духе лукавого колдуна — превратиться в незнакомца и позабавиться, глядя, как озадаченный друг разыскивает его по всему дому и не может найти. С другой стороны, могло быть и так, что Сэймэй прислал одного из своих служебных духов, придав ему облик мальчика. Посмеяться над тем, как Хиромаса серьезно беседует с мышью или лягушкой, принимая их за Сэймэя, — это он тоже любил.

Ну и пусть, с внезапным облегчением решил Хиромаса. Пусть Сэймэй смеется вволю, пусть потешается над доверчивым служакой Минамото, сколько его душе угодно. Для чего еще ходить к другу в гости, как не для того, чтобы поднять ему настроение?

— Это ты, значит, Сэймэй? — спросил он у мальчика. В душе он был готов к чему угодно. К тому, что мальчик расхохочется ему в лицо, или превратится в тэнгу и улетит на небо, или обернется бумажной фигуркой — а настоящий Сэймэй окликнет Хиромасу из глубины дома: «С кем это ты там беседуешь, позволь спросить?»

Не ожидал он лишь одного — что мальчик недовольно шикнет на него, приложит палец к губам и вернется к своему загадочному делу.

К фигуре из нескольких палочек и проведенных на земле линий добавилась пятиконечная звезда, потом еще пять-шесть значков, похожих на те, что Сэймэй рисовал на своих печатях. Мальчик повернулся на пятках, очертив себя вместе с нарисованными знаками большим кругом. Выпрямился, сомкнул пальцы рогулькой, что-то прошептал и топнул ногой.

На первый взгляд, ничего не произошло. Ну, разве что пыль поднялась легким облачком из-под сапожка. Еще несколько секунд мальчик стоял неподвижно с очень сосредоточенным видом, потом вздохнул, опустил руки и обернулся к Хиромасе.

— Ну, я, — буднично ответил он. — Я Сэймэй.

Хиромаса не удивился. Во-первых, дружба с оммёдзи давно отучила его удивляться таким вещам, как перемена облика, вызов духов и другое повседневное колдовство. Во-вторых, уже по тому, как мальчуган ворожил, было понятно, что на этот раз Сэймэй не дурачится, выдавая за себя обманку или служебного духа.

— А зачем ты превратился в ребенка? — полюбопытствовал он.

— Так надо. — Казалось, Сэймэй вместе с обликом поменял и характер: таким хмурым и неразговорчивым Хиромаса его видел впервые.

— А ты можешь, ну, стать обратно собой?

— Нет, — буркнул мальчик. — Еще рано.

— И... надолго это? — При мысли о том, что Сэймэй останется ребенком на несколько дней или даже месяцев, Хиромасе стало как-то неуютно.

— Как получится. — Маленький Сэймэй отряхнул одежду и подошел к энгаве. Требовательно протянул руку — и только тогда Хиромаса сообразил, что настил энгавы приходится мальчику выше груди.

Поставив кувшины на пол, он взял Сэймэя за руку и без труда подтянул — тот весил совсем немного. Сэймэй оперся на настил коленом, ловко извернулся и сел на край энгавы, свесив ноги. Стянул сапожки, швырнул их один за другим к ногам Мицумуси и поднялся.

— Пойдем, что ли, — бросил он и зашагал вперед — в ту комнату, где Сэймэй обычно занимался гаданием, составлял гороскопы и вычислял движение звезд.

Войдя в мастерскую, мальчик — Хиромаса все никак не мог привыкнуть к тому, что это и есть Сэймэй, — небрежно бросил гостю соломенную подушку, а сам уселся за столик рядом с гадательной доской.

— Рассказывай, — приказал он. Этот повелительный тон в сочетании с тонким детским голоском звучал бы уморительно, но холодное и строгое выражение его лица отбивало охоту смеяться. — Ты ведь пришел из-за Стража Водопада⁸?

— Да. — К этому Хиромаса тоже привык — что Сэймэй зачастую лучше него осведомлен в подробностях очередного дела, хотя редко появляется при дворе. — Тебе, наверное, известно, что по распоряжению Левого министра на этот пост теперь ставят офицеров дворцовой гвардии? Я давно говорил, что служащие Императорской канцелярии слишком плохо владеют оружием, чтобы охранять такое важное место. Ну так вот, позавчера на вечерней перекличке Страж Водопада не отозвался. Его пошли искать...

— И не нашли, — скучным тоном перебил его мальчик, рассеянно складывая птичку из листа бумаги. — Тела нет, костей нет, домой не вернулся, розыск в городе ничего не дал. Это все понятно. Лучше расскажи мне то, чего я не знаю.

Хиромаса медленно выдохнул через нос. Да, это точно был Сэймэй — никто другой не умел так быстро и надежно доводить Хиромасу до бешенства.

— Полагаю, ты не знаешь, — проговорил он, с трудом сохраняя голос спокойным, — что это был воин из моей Правой гвардии, что его звали Исикава-но Сугимото и что он женился всего три месяца назад. Хотя, возможно, эти сведения покажутся тебе бесполезными.

Он прикусил язык, чтобы не сказать еще что-нибудь ядовитое.

Сэймэй поднял голову. На юном, невинном и неуловимо знакомом лице промелькнуло что-то вроде смущения. А после — такая усталая горечь, словно из глаз мальчишки на Хиромасу смотрел не Сэймэй, а глубокий старик, доживающий последние дни.

— Прости. — Тонкий голос прозвучал с неожиданно взрослой хрипотцой. — Я не должен был так говорить. Этот облик... в свои восемь лет я был не слишком воспитанным ребенком и мало знал о сострадании. Хотя превращение не затронуло мой разум, но память тела и память чувств накладывают свой отпечаток. Я забыл об этом и проявил грубость, простительную для глупого мальчишки, но не для взрослого мужа. Прошу, передай семье погибшего мои соболезнования.

— Это я должен извиниться, — торопливо возразил Хиромаса. — Я пришел просить тебя о помощи и не должен был придираться к мелочам. Я ведь знаю, что ты не имел в виду ничего дурного.

И, поколебавшись, добавил:

— У тебя усталый вид. Я, наверное, не вовремя явился? Только и знаю, что взваливать на тебя одну заботу за другой...

Сэймэй скупо улыбнулся.

— Нет, этим делом мне все равно пришлось бы заняться. Происшествие нешуточное — убийство в самом сердце дворца, да еще такое наглое.

— Ты точно знаешь, что это убийство? Ведь тела не нашли...

Сэймэй вздохнул.

— Точно. Прости, Хиромаса, я хотел бы тебя утешить, но не могу. Твоего воина нет в живых. Но если мы примем меры, то он будет первой и последней жертвой.

— Не первой. Я хотел сказать сразу, но отвлекся. Предыдущий Страж тоже пропал. Это было три недели назад, в новолуние.

— Вот как? — Мальчик выпрямился за столиком и за неимением веера приложил к губам кисточку — таким знакомым сэймэевским жестом, что у Хиромасы екнуло сердце. — Три недели... это, выходит, двадцать дней между случаями?

— Да. — Хиромаса от злости скрипнул зубами. — Уж эта Левая гвардия! У них человек пропал, а они думали только об одном: как бы не пошли слухи, что он дезертировал! Ну и замяли дело. Представили все так, будто исчезнувший гвардеец занемог и испросил освобождение от службы. Даже Военный министр не заподозрил дурного, просто распорядился поставить на этот пост человека из Правой гвардии. Когда Сугимото тоже исчез, сахёэ-но ками⁹ все отнекивался и твердил, что они ничего подозрительного не замечали. А сегодня утром в нижнем русле ручья нашли человеческие кости — и по тому, как они илом обросли, понятно, что не день и не два в воде пролежали. Ну, тут уже ему пришлось во всем признаться. Военный министр просто рвал и метал. Не будь сахёэ-но ками из рода Фудзивара — отправился бы в ссылку немедля. А так, наверное, отделается понижением в ранге.

— А стоило бы его послать... куда-нибудь на Цукуси или в Иё, — Сэймэй покачал головой. — Если бы не его глупое вранье, возможно, опасность удалось бы устранить раньше.

«И твой воин остался бы жив», — добавил его взгляд, слишком серьезный и грустный для детских черт.

Хиромаса подавил бесплодный вздох.

— Что теперь делать, Сэймэй? Сторожевой пост у водопада не может пустовать. Сейчас его занял Ая-но Акидзуми — он сам вызвался, потому что у него уже есть взрослые дети, и род не прервется в случае его смерти. Но я что угодно сделаю, чтобы не допустить еще одного нападения.

— Акидзуми ничего не грозит. По крайней мере, в ближайшие две недели. А вот с наступлением третьей стоит быть настороже.

— Двадцать дней между исчезновениями, — повторил Хиромаса. — Но почему именно двадцать?

Сэймэй пожал плечами.

— Или чуть больше, или чуть меньше. Зависит от того, насколько быстро оно... — И замолчал.

— Оно? — не понял Хиромаса. — Оно что?

— Переваривает одного человека, — неохотно сказал Сэймэй.

Хиромаса чуть не подавился подступившей к горлу желчью.

— Кто это — «оно»? — с трудом вымолвил он.

— У меня... есть несколько предположений, — уклончиво ответил Сэймэй. — Но чтобы их проверить, мне нужно попасть во дворец. Сможешь это устроить?

— Я? А разве тебе не разрешено... ах, ну да. Тебя же никто не узнает в этом виде.

— Верно, — хмуро подтвердил Сэймэй. — В том-то и дело. Если бы я мог прийти туда как Абэ-но Сэймэй, все было бы намного проще. Но дела обстоят так, что мне пока придется оставаться в этом облике. К моему большому сожалению.

— А уж я-то как сожалею, — невесело пошутил Хиромаса. — В кои веки я собрался с тобой выпить, даже сакэ принес, — а ты вон в каком виде. Спаивать детей мне не с руки, уж извини.

— Ничего, — Сэймэй усмехнулся в ответ, — выпьем в другой раз. Куда нам спешить?

Но Хиромасе отчего-то показалось, что эта усмешка еще сильнее отдавала горечью.

***

— Господин хёэ-но ками¹⁰! А юный господин Когими сегодня придет?

Вопрос задал Хасидзи-но Суэката — самый бойкий и острый на язык, а так же самый непочтительный из младших офицеров. Хиромаса часто бранил его за дерзкие манеры, но в действительности ему был по душе этот задиристый малый, веселый и бесстрашный, как молодой петушок.

— Уже пришел, — Хиромаса благосклонно махнул рукой. — Я его на стрельбище оставил, пусть развлекается. Сходи проведай его, если хочешь.

— Покорнейше благодарю! — Суэката чуть ли не бегом выскочил из караульни, не забыв прихватить узелок — надо полагать, со сладкими тянучками ама.

Хиромаса проводил его взглядом. Когда он в первый раз привел Сэймэя во дворец под видом «сына младшего сына двоюродного брата тетушки моей матери», или, проще говоря, племянника какой-то дальней степени родства, — он полагал, что на мальчишку никто не обратит внимания. Мало ли юных прислужников и таких вот мальчиков на побегушках слоняется по дворцу?

Кто бы мог подумать, что через какую-то неделю вся Правая гвардия будет носить «юного господина Когими» на руках, соперничать за право обучать его стрельбе из лука или бою на деревянных мечах и таскать ему гостинцы в количестве, достаточном, чтобы озолотить всех столичных торговцев сладостями!

Даже в детском облике Сэймэй не растерял своего неотразимого обаяния. В присутствии посторонних он вел себя как обычный ребенок из знатной, но не приближенной ко двору семьи. Он вежливо опускал глаза и никогда не обращался первым ко взрослым, путал сложные слова и изредка сбивался на резковатый восточный выговор, звучавший в его устах с трогательной непосредственностью. Он с горящими глазами следил за тем, как воины Правой гвардии упражняются в стрельбе и фехтовании, очень достоверно замирал от восхищения и ойкал от неожиданной тяжести, когда ему давали подержать в руках настоящий боевой меч. Получив разрешение опробовать короткий лук, он так старательно промахнулся на локоть от мишени, что Хиромаса чуть не лопнул, пытаясь не засмеяться.

Только в одном Сэймэй допустил оплошность — когда его посадили на коня, он расположился в седле слишком легко и бесстрашно для того, кто впервые увидел мир с высоты конской спины. Но к тому времени все гвардейцы были так единодушно очарованы мальчиком, что приняли его уверенную посадку за врожденный талант всадника и дар богов. Старик Акидзуми даже прослезился, заверяя Хиромасу, что «юному господину Когими», должно быть, сам Хатиман качал колыбель и что если господин не загубит свои способности на какой-нибудь бумагомарательной службе, то непременно станет генералом или даже сэй-и-тайсёгуном¹¹.

За две недели такой жизни Хиромаса искусал себе весь язык, чтобы не ляпнуть лишнего, и научился сдерживать смех, почти не меняясь в лице. Зато Сэймэй свободно ходил по большей части дворцовой территории, запросто болтал со стражниками и между делом обвешал защитными амулетами все кусты и цветники за дворцом Сэйрёдэн и вдоль ручья с водопадом.

Шел восемнадцатый день после исчезновения Сугимото. Караул у водопада по-прежнему нес Акидзуми. Верный своему слову, он ни за что не хотел уступить опасный пост кому-то помоложе, и только повторял одно: «Я уже свое прожил и сыновей вырастил, а у вас еще все впереди». А Хиромаса про себя твердо решил, что не даст старику погибнуть, пусть даже все демоны столицы явятся похищать Стража Водопада.

По мере того, как названный Сэймэем срок приближался, Хиромаса все больше терял сон и покой. Теперь он покидал дворец лишь для того, чтобы утром привезти «юного господина Когими», а вечером проводить его домой. Ночевал он здесь же, в отведенных для начальника гвардии покоях. Обычно ими пользовались только для суточных дежурств, но нынешняя стража Хиромасы длилась не сутки и не двое, а до тех пор, пока убийца стражников не будет обнаружен и уничтожен.

Солнце двигалось к западу, заливая белый гравий двора розовым золотом. Сэймэй вернулся с очередного обхода под видом прогулки, усталый и голодный. Тянучки давно закончились, а сил на беготню по всем дворцовым владениям требовалось много, и Хиромаса молча отдал другу свой рис со сладким бататом и кусочки жареного тофу. Еду с дворцовой кухни доставляли в изобилии, но ему самому кусок в горло не лез.

Взрослый Сэймэй вкушал пищу так же, как делал все остальное, — с небрежным изяществом. А маленький ел быстро, как за себя кидал: раз, два, и миска пуста. Отставив пустой поднос, он придвинулся ближе к Хиромасе и устало положил голову ему на локоть.

— Ничего, — со вздохом сказал он. В комнаты начальника стражи посторонние не заходили, и здесь можно было говорить без опаски. — Но я чувствую, уже скоро. Костей больше не находили?

— Нет.

— Оно, должно быть, закапывает останки в ил, чтобы не выдать свое логово. Видно, в прошлый раз ил размыло. Помнишь, тогда еще шли дожди два дня подряд?

— С чем мы имеем дело, Сэймэй? Ты обещал, что разберешься на месте, но с тех пор не сказал ничего нового.

— Это очень скрытное существо, — неохотно признал Сэймэй. — Хорошо прячется. Но ты не бойся, я развесил амулеты вдоль всего ручья. Кем бы оно ни было, а мимо воды пройти не сможет, тут мы его и обнаружим.

Глаза у него осоловели, голос прервался. Хиромаса немного подождал, заглянул ему в лицо и улыбнулся с невольным умилением: Сэймэй крепко спал.

Несомненно, в этой оболочке обитал все тот же разум взрослого Сэймэя — острый, как лезвие меча, холодный и цепкий разум колдуна, прорицателя, ученого. Но тело все же было детским, и сейчас этот блистательный ум, эта непостижимая душа спали невинно и сладко; и Хиромаса боялся шевельнуться, ощущая на локте тяжесть его склоненной головы — хотя знал, что его сон глубок, как у любого здорового, очень усталого и досыта накормленного ребенка.

Тихий звук — что-то вроде стрекота кузнечика — прервал очарованную тишину. Хиромаса огляделся, но не успел понять, откуда он донесся. Зато Сэймэй так и взвился на ноги — взъерошенный, ничуть не сонный, с яростно блестящими глазами.

— К ручью! — крикнул он, стрелой вылетая за порог.

Хиромаса задержался на один миг — схватить меч с подставки — и бросился следом.

Для ребенка своих лет Сэймэй был очень шустрым, но с длинноногим взрослым тягаться все-таки не мог. Хиромаса обогнал его еще на середине двора и задерживаться не стал — помчался дальше. Все его мысли были об Акидзуми и о том, что его надо спасти во что бы то ни стало. Хиромаса не собирался отдавать неведомому чудовищу ни одного из своих людей.

Задыхаясь, он вылетел на берег ручья чуть ниже водопада и закрутил головой в поисках опасности.

— Господин Хиромаса?

Акидзуми стоял на своем посту — слава всем богам, целый и невредимый, только донельзя удивленный тем, что господин начальник Правой гвардии прибежал к нему босиком по колючему гравию, в сбитой набекрень шапке и с мечом наперевес.

Не отвечая, Хиромаса огляделся еще раз. На первый взгляд, все было в порядке. Лучи вечернего солнца пронзали листву золотыми иглами. Мирно журчала вода, переливаясь через невысокий порог водопада, над цветущими кустами сновали пчелы, где-то в отдалении тревожно закричала и умолкла кукушка.

Ручей плескался и звенел, прыгая по камням, но его голос звучал как-то приглушенно, непривычно. Хиромаса взглянул под ноги — и обомлел: рябь на воде шла в обратную сторону, точно ручей потёк вспять.

— Акидзуми! Прочь от воды!

Кто состарился на службе, тот не ждет приказа дважды. Акидзуми отскочил от берега с такой прытью, словно скинул с плеч пару десятков лет, подбежал к Хиромасе и выхватил меч. Хиромаса тоже обнажил клинок — и вовремя: вода в ручье забурлила, будто в котле для варки риса.

Из прибрежных кустов, как белые бабочки, стали один за другим вылетать листки бумаги — амулеты Сэймэя. Они ныряли в воду, и на месте их падения тут же взлетали фонтаны пара, как если бы туда бросали горящие смоляные факелы. В брызгах и клубах пара почти ничего не было видно; Хиромаса попятился, держа меч наготове, чтобы сразу ударить, как только из этого туманного облака покажется враг.

Что-то длинное и белое, похожее на гигантское копье, вырвалось из облака и метнулось к Акидзуми. Старый воин успел прикрыться мечом, но удар был так силен, что сшиб его с ног и отшвырнул в кусты. Хиромаса заметил толстое, гибкое змеиное тело, что втягивалось обратно в туман, — и достал его мечом, но лезвие только скользнуло по чешуе, не причинив вреда.

Акидзуми тяжело ворочался, пытаясь освободиться. Переломанные ветки гардений вцепились в его сокутай и держали не хуже силка. Он рванул пояс свободной рукой, пытаясь выпутаться из одежды, но времени уже не осталось: из тумана снова вынырнула змеиная голова. На этот раз она поднялась высоко — выше человеческого роста; огромная пасть с двумя парами длинных клыков раскрылась так широко, что туда, кажется, поместился бы и бык, не то что взрослый мужчина.

Хиромаса бросился вперед и встал перед Акидзуми, занося меч. Рубить чешую бесполезно — это он уже понял, и теперь изо всех сил ударил снизу вверх, загоняя клинок в жадно разинутую, воняющую мертвечиной пасть.

С резким шипением змея отдернула голову, и Хиромаса не удержал застрявший меч — рукоять вырвалась из рук с такой силой, что кожу на ладонях будто наждаком ободрало. Змея отчаянно извивалась, ее голова с торчащим из пасти мечом раскачивалась, словно колокольное било, и Хиромаса уже понадеялся, что это предсмертные корчи, как вдруг гадина вытянулась и снова метнулась вперед.

— Господин, держите!

Хиромаса обернулся на крик и успел подобрать меч, который Акидзуми ловко бросил к его ногам. И в тот же миг живая белая петля захлестнула его колени.

Он ткнул в змеиный бок мечом, но это не помогло: острие соскользнуло по твердой упругой чешуе. Змеиная голова описала еще круг, и вторая петля стиснула грудь и плечи Хиромасы, сдавила до боли, до хруста костей, обрывая дыхание. Кровь прилила к голове с такой силой, что показалось — жилы вот-вот лопнут; меч выпал из разжавшейся руки, и перед глазами поплыли черные разводы.

Слабо дергаясь в хватке стальных колец, Хиромаса пытался вдохнуть, но ничего не получалось. Его горло было свободно, но воздух не шел внутрь, ребра трещали, как хрящики на зубах у бродячего пса. Мрак сгустился, накрывая его с головой. «Хотя бы Акидзуми... — мелькнул обрывок мысли, — хотя бы его...» И стало совсем тихо и темно.

...Сквозь темноту неясной полосой просочился свет — почему-то кроваво-красный, как на морозном рассвете. Медленно вспоминая, где он находится, Хиромаса насилу сообразил, что лежит на спине и смотрит на солнце сквозь опущенные веки.

Он с трудом приоткрыл глаза и снова зажумрился — таким ярким показался дневной свет. Вокруг тут же поднялся шум, загалдели чужие голоса, и Хиромасе взмолился про себя, чтобы они все замолчали, потому что голова и так раскалывалась от боли.

Змея... Вспомнив о ней, он снова попытался открыть глаза: надо же было узнать, чем закончилась его бесславная схватка. Во второй раз смотреть на свет оказалось легче, потому что от прямых лучей солнца его теперь прикрывала какая-то белая ткань... нет, белый рукав каригину с тесьмой по краю.

— Сэймэй, — без голоса выдохнул Хиромаса.

Ткань рукава сдвинулась в сторону, и на ее месте появилось лицо Сэймэя — его прежнее, взрослое лицо, от которого Хиромаса уже успел чуть-чуть отвыкнуть за эти три недели. Наверное, поэтому оно и показалось каким-то странным с виду — слишком вытянутым, бледным и измученным.

— Все хорошо, — сказал Сэймэй. Его губы улыбались, а вот голос звучал незнакомо — хрипло и негромко, будто колдун ухитрился жестоко простудиться среди летнего зноя. — Твой воин жив. Змея мертва. Отдыхай.

Хиромаса с радостью последовал его совету, облегченно вытянувшись на земле. Вставать не хотелось. Мышцы будто обратились в медузий студень, а в голове стучал невидимый молот, плюща стенки черепа изнутри. Ребра тоже отзывались тупой болью на каждый вдох, а во рту стоял слабый, но противный привкус крови. Хиромаса сглотнул, тронул пальцами уголок губ — на подушечках остался красноватый след. Это было странно: для человека, у которого шла горлом кровь, он чувствовал себя слишком хорошо. Дыханию ничего не препятствовало, если не считать ломоты в ребрах, и в груди не булькало при вдохе.

— Сесть можно? — прошептал он. Сэймэй кивнул.

— Теперь — можно. — И обернулся к остальным. — Эй, помогите господину хёэ-но ками сесть!

Несколько пар рук почтительно подхватили Хиромасу под плечи, локти, спину и переместили в сидячее положение почти без усилий с его стороны. Хиромаса поморгал, пережидая головокружение, и огляделся.

Задворки павильона Сэйрёдэн имели плачевный вид. Ручей растекся, залив цветники и гравийные дорожки, потому что его русло перегородила огромная змеиная туша. Голова гадины, еще сверкающая белизной чешуи и клыков, торчала у водопада, насаженная на копье. Ее остов — уже не белый, а черный и обугленный, обтянутый такой же горелой кожей — частично погрузился в воду, точно чудовище пыталось в последнюю минуту найти убежище в родной стихии, но не успело.

Гвардейцы переговаривались возбужденным шепотом, до слуха Хиромасы долетали обрывки фраз: «Да я своими глазами видел!» — «И рукой вот эдак — раз! Змеюку надвое разорвало...» — «...и не дышит. Я уж думал, кончено все...» — «Одно слово, колдун». А Сэймэй сидел на корточках перед Хиромасой и внимательно разглядывал его, точно желая убедиться, что не пропустил какого-нибудь скрытого ранения.

— Сэймэй, — очень осторожно проговорил Хиромаса. — У тебя кровь на губах.

— Да? — Сэймэй небрежно отер рот рукавом. — Наверное, прикусил.

Хиромаса бездумно повторил его жест. Слизнул с губы последние крошки запекшейся крови — сухие, с привкусом ржавчины.

— Не вставай сразу, — предупредил его Сэймэй. — Посиди, отдышись.

И поднялся сам, медленно и даже неуклюже.

— Я должен идти, — сказал он извиняющимся тоном. — О тебе есть кому позаботиться, а мне... мне пора.

Щурясь против низкого солнца, Хиромаса растерянно смотрел, как он уходит — прямая спина, ровный шаг; безупречно белое каригину в закатных лучах кажется розоватым, будто туман у ночного костра...

Едва отойдя на двадцать шагов, Сэймэй оступился и с трудом удержал равновесие. Должно быть, у него затекли ноги, пока он сидел рядом с Хиромасой; но он выпрямился и зашагал дальше, надменно вскинув голову.

Хиромаса провожал его взглядом. И увидел, как Сэймэй пошатнулся во второй раз, сделал еще два или три шага — и опустился на колени, слепо взмахнув перед собой руками, как человек, ощутивший приближение обморока.

— Сэймэй! — Забыв о сгрудившихся вокруг людях, о помятых ребрах и о совете не вставать слишком быстро, Хиромаса вскочил и, хромая, побежал к нему.

Сэймэй мотнул головой и попытался отвернуться, когда Хиромаса схватил его за плечи. Хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался глухой булькающий кашель. По серым губам снова потекла кровь — уже слишком много, чтобы можно было обмануться.

Обнимая его, Хиромаса чувствовал, как под ладонями, под слоями шелковых одежд судорожно ходят ребра, силясь поймать еще хоть крошку воздуха. Сэймэй еще пытался что-то выговорить, но только сипел и давился. Его била резкая дрожь, пальцы беспомощно рвали воротник каригину, и Хиромасу ледяной иглой пронзил ужас от осознания того, что друг умирает — умирает прямо здесь, сейчас, в его неумелых и бесполезных руках.

Сэймэй еще раз содрогнулся и с хрипом выкашлял на землю что-то темное, показавшееся Хиромасе необычайно крупным сгустком крови. Сплюнул еще раз-другой — и наконец-то вдохнул полной грудью. И задышал.

Хиромаса слышал, как с каждым вдохом влага клокочет у него в легких.

На белом гравии лежал небесно-синий цветок горечавки, окрашенный кровью в императорский цвет «мурасаки» и полностью распустившийся.

***

На Хиромасу было жалко смотреть. Растрепанный, в пыльной мятой одежде после боя со змеей, он сидел у постели Сэймэя и сжимал его руку так, словно боялся, что тот исчезнет, если за него не держаться.

— Почему ты мне не сказал, Сэймэй? Если бы я знал, что ты так болен... если бы я только знал!

Сэймэй подавил вздох. Если он на что-то и надеялся после того, как узнал имя своей болезни, — так это на то, что ему, по крайней мере, не придется отвечать Хиромасе на эти вопросы. Но, как видно, его везение закончилось раньше, чем жизнь.

— Успокойся, Хиромаса. Ты все равно ничего не смог бы сделать.

Это была правда.

— Мой недуг такого свойства, что развивается только в теле взрослого человека. Став ребенком, я смог на время избавиться от него. Так что, видишь, помогая тебе, я ничем себе не навредил.

Это была только половина правды. Превращение в ребенка действительно остановило рост цветов — в этом Сэймэй не ошибся. Но чтобы перевоплотиться, он потратил немалую часть сил, а остальное почти без остатка отдал, сражаясь со змеей. Все, чем он до сих пор сдерживал болезнь, сгорело за считанные мгновения в том огне, что пожрал чудовище.

Но другого выхода не оставалось. Гадание говорило ясно: Хиромаса погибнет в сражении со змеей, если Сэймэя не будет рядом. И, разумеется, несколько лишних дней или недель перед неизбежным концом не стоили того, чтобы оставить друга без помощи в роковую минуту. Сэймэй не жалел ни о чем; оставалось только успокоить Хиромасу.

— Но что это за болезнь? — Хиромаса чуть не кричал. — Чтобы из живого человека росли цветы... да как это вообще возможно? Это какое-то злое колдовство? Проклятие?

— Можно сказать и так, — Сэймэй усмехнулся: сам того не зная, Хиромаса попал очень близко к цели. Чем, как не проклятием, была его неразделенная любовь?

— Это опасно? Нет, Сэймэй, не отворачивайся, скажи мне это прямо в глаза! Твоя болезнь опасна?

— Да.

— Ты умираешь? — севшим голосом сказал Хиромаса. — Ты умираешь, а я... я даже не знал...

Сэймэй сжал его руку со всей силой, какую смог собрать.

— Хиромаса, послушай...

— Нет! — Хиромаса выпрямился. Щеки у него побагровели, как от глотка хмельного, глаза разгорелись. — Пусть даже это смертельная болезнь, но сдаваться нельзя, слышишь? Должно быть какое-то средство! Может быть, надо поднести дары богам? Или... а как насчет твоей матушки? Она наверняка знает, чем помочь!

Сэймэй вздохнул про себя. Когда Хиромасу охватывала жажда подвига, проще было направить его в нужную сторону, чем останавливать.

— О ней-то я и не подумал, — пробормотал он как бы про себя. И, конечно же, Хиромаса взвился, как осой укушенный.

— Сэймэй, ты!.. ты!.. Да как так можно? Ты же вроде умный человек! Да ты первым делом должен был ей сообщить, как только захворал!

— Это не так-то просто, — уклончиво сказал Сэймэй. — Она не живет в усадьбе, а в огромный лес не отправить письмо с гонцом, знаешь ли.

— Чепуха! Только скажи мне, где этот лес, и я ее отыщу! Под каждое дерево загляну, а отыщу!

Сэймэй прикрыл глаза с видом человека, неохотно уступающего в споре.

— Хорошо... В земле Идзуми есть лес под названием Синода. На опушке леса стоит храм богини Инари, загляни сначала туда и вознеси молитву. Если тебе повезет, то моя матушка выйдет к тебе сама. Если же нет...

— Я все равно ее отыщу. — Хиромаса наклонился к постели; Сэймэй ощутил тепло его тела, влажный жар его взволнованного дыхания — и сердце мелко заколотилось в груди, дрожа от боли и счастья. — Я домчусь до Идзуми быстрее перелетных птиц, обещаю. Но и ты обещай, что дождешься меня, слышишь? Не вздумай умереть, не дождавшись меня!

— Обещаю, — шепнул Сэймэй.

Никогда еще ложь не слетала с его губ так легко.

***

После ухода Хиромасы дом погрузился в молчание. Сэймэй лежал без движения, сберегая последние крохи сил. Постепенно слабость взяла верх, и он погрузился в забытье, из которого его поднял новый приступ.

На этот раз цветов оказалось много, а крови — еще больше. Уплывая в долгожданный обморок под испуганный плач Мицумуси, Сэймэй был уверен, что на этот раз уже не очнется. Но ошибся — или, скорее, недооценил живучесть своего тела. Лисья половина дралась за каждый вздох и каждый лишний час с упорством дикого зверя.

Взошло солнце, и из проёма распахнутых сёдзи на пол упали желтые квадраты света. Последний день жизни оказался самым скучным и тоскливым на памяти Сэймэя. Мицумуси несколько раз подходила к постели, принося ему целебные отвары, но распухшее горло позволяло проглотить лишь по несколько капель лекарства. Удушье не усиливалось, но Сэймэй знал, что это временная передышка. Ночью цветы снова пойдут в рост, и этого приступа ему уже не пережить.

Когда свет на пороге комнаты перешел из золотого оттенка в медный, Мицумуси появилась снова. Села у постели и низко поклонилась ему. В лихорадочном полусне Сэймэй не сразу понял, что она хочет сделать, — может быть, попрощаться? И только когда Мицумуси-девушка исчезла, а к потолку взлетела синяя бабочка, он ощутил слабую искорку тепла в груди и догадался. Бедная девочка отдала последнее, что у нее было, — человеческий облик — чтобы поделиться с ним еще одной крупицей силы.

— Спасибо, — без голоса проговорил он, хотя это была бессмысленная жертва. Несколько минут или лишний час жизни уже ничего не решали. И все же прощальный подарок Мицумуси придал ему сил настолько, что на этот раз он смог заснуть. Не провалиться в тягостное беспамятство, а по-настоящему заснуть, в первый раз за прошедшие сутки.

Когда он проснулся, свет за сёдзи уже угас, но в комнате было светло. Кто-то зажег две свечи у постели. Сэймэй прищурился на пламя; перед глазами расплывались золотые круги. Мицумуси позаботилась? Нет, она ведь уже не может зажигать свечи...

— Ты меня обманул.

Сэймэй повернул голову, надеясь, что он все еще не очнулся и видит обрывок какого-то дурного сна. Но надежда была напрасной. У его постели действительно сидел Хиромаса, еще более хмурый, пыльный и растрепанный, чем вчера.

— Разве... — Сэймэй сглотнул, сдерживая кашель. — Разве ты не должен...

— Ехать в Идзуми? — Голос Хиромасы зло зазвенел. — Хорош бы я был, если бы поехал! Ты нарочно меня отослал, да? Решил меня не огорчать?

Сэймэй сжал губы. Спорить было слишком утомительно и... больно. После ночного приступа вся глотка ощущалась как открытая рана.

— Ты меня обманул, — повторил Хиромаса. — Почему ты не сказал мне, от чего ты умираешь?

Вздыхать было тоже больно, но Сэймэй не удержался.

— Напомни мне... чтобы в следующий раз... я убил Домана сразу, как встречу.

— Дурак! — Хиромаса даже взъерошился от злости. — Если бы не Доман, я бы так и не узнал, что ты умираешь от любви ко мне! И ты еще молчал! Что за глупое упрямство, Сэймэй? Разве какие-то... несчастные приличия стоят твоей жизни?

— Если бы я сказал... — Сэймэй с трудом сглонул накопившуюся в горле кровь. — Что бы это изменило?

— Я был бы здесь раньше, — твердо сказал Хиромаса. — В ту же минуту, как узнал бы, что тебе нужна моя помощь. Если моя любовь может спасти тебя, — она твоя, Сэймэй.

И, не медля ни секунды, наклонился, обнял Сэймэя и старательно, неумело поцеловал его в губы.

Это было глупо, неправильно и даже смехотворно — но Сэймэй на несколько мгновений позволил себе поверить. Задержал дыхание, расслабляясь в сильных и бережных руках Хиромасы, поймал губами его губы — горячие, обветренные и горько-соленые от пота, а может быть, от слез. Вдохнул его сладковатое тепло — как всего сутки назад сам вдыхал воздух в его уста, синие и похолодевшие после смертельных объятий змеи.

Знакомая беспощадная резь подкатила к горлу так быстро, что он не успел ни высвободиться из объятий, ни хотя бы отвернуться. От первого приступа кашля кровь брызнула прямо на дорожную одежду Хиромасы. «Хорошо, что ткань черная», — мелькнула глупая мысль, а потом он уже не мог ни о чем думать, корчась в мучительных спазмах и пытаясь отхаркнуть рвущиеся наружу колючие комки листьев и небесно-синих лепестков.

Горечь... Снова эта горечь...

Он лежал на боку, с трудом втягивая воздух через израненное горло. Хиромаса гладил его по спине, покрывало под ним промокло от крови, а горечавки рассыпались по циновкам среди густеющих алых луж.

— Почему? — Хиромасу мелко трясло. — Почему не помогает? Сэймэй, почему?

— Нельзя...

Сэймэй содрогнулся от боли. Каждое слово проходило по связкам, как лезвие ножа.

— Нельзя... заставить... себя... любить...

«Боги посмеялись над нами, Хиромаса, — сказал бы он, если бы мог. — Ханъё, оборотень-полукровка, которому вообще не положено уметь любить по-человечески, — умирает от недуга безответной страсти. А тот, в чьем сердце хватило бы бы любви на весь мир, не может полюбить его в ответ. Потому что нельзя полюбить по зову долга и необходимости».

Он сжал плечо Хиромасы.

— Уходи.

Тот замотал головой.

— Нет. Нет, Сэймэй, что ты... Не сдавайся. Попробуем еще раз. Я ведь люблю тебя, правда. Я люблю! Если бы я мог отдать жизнь вместо тебя...

«Верю, — Сэймэй улыбнулся про себя. — Конечно, Хиромаса, ты меня любишь. И ты умер бы за меня, я это знаю. Как жаль, что любовь брата — это не та любовь, которая управляет моими цветами. Не та, которая сжигает меня изнутри; не та, которой я жажду в ответ».

— Уходи.

— Сэймэй...

— Мне... прогнать... тебя? Силой?

Он поднял руку, хотя это было чистое притворство: ему не хватило бы сил и соломинку вымести из дома. Но Хиромаса поверил. Побледнел, прикусил губы.

— Хорошо, — торопливо проговорил он. — Не трать силы, не надо. Я уйду сам.

Он вышел неровным спотыкающимся шагом, словно нес на плечах груз вдвое тяжелее себя.

Сэймэй лег на спину. Мокрая одежда холодила кожу, но ему было уже все равно.

Он не хотел, чтобы все закончилось вот так — с болью и ужасом в глазах Хиромасы, с отчаянием и чувством вины. Он не хотел, чтобы Хиромаса вообще знал, что болезнь Сэймэя как-то связана с ним.

На миг им овладело искушение послать Доману письмо и выпросить у него волшебное снадобье, убивающее цветы любви вместе с памятью и чувствами. Не ради своей жизни — что за жизнь без привязанности и без дружбы? — а ради Хиромасы. Чтобы избавить его от неподъемного бремени вины, которое он неизбежно взвалит на себя, когда Сэймэй умрет.

Но миг прошел, и заманчивая мысль растаяла, смытая новой волной горечи. Сэймэй безввучно засмеялся, откашливая кровь и жесткие листья. Нежеланное спасение... а что дальше? Кем он станет, сбросив узду человеческих привязанностей, любви и совести? Еще один пытливый ум, еще один искусный кукловод, который за неимением собственных чувств неизбежно пристрастится управлять чужими и привыкнет играть людьми, как фигурками на деревянной доске... Нет уж. Два Домана сразу — слишком много для этого злосчастного города.

А Хиромаса справится. Он силен духом, он еще молод и проживет много счастливых лет, которые оттеснят былые горести в самый дальний угол памяти. И, главное, — он не влюблен в Сэймэя, и его сердце не будет разбито этой смертью. Он выдержит.

...Последняя свеча неровно мерцала — фитиль нагорел. Но Сэймэй не настолько доверял своим рукам, чтобы пытаться поправить огонь. Сквозь приопущенные ресницы он видел пляску теней на скрещенных балках. Из углов скалился мрак, дожидаясь, когда свеча погаснет и можно будет войти, чтобы забрать отлетающую душу.

Страшно не было. Посвященному Тайдзан-фукуна нечего бояться, вступая на последнюю тропу, ибо этот путь для него давно знаком и исхожен. Вполглаза следя за мельтешением теней, Сэймэй начал произносить молитву своему богу, но сбился. Вместо священных формул, заученных с юных лет, на ум вдруг пришли совсем другие слова:

Он усмехнулся про себя. Может, и к лучшему, что у него уже не хватит сил подняться, растереть тушь и записать эти вычурные строки. Ни к чему оставлять в мире такую напыщенную нелепицу. Правда, если бы Хиромаса прочел их, то, возможно, понял бы, почему Сэймэй сделал такой выбор. И понял бы, что в случившемся нет его вины...

От нехватки воздуха кружилась голова, темнота то подступала к самым глазам, то редела. Сэймэй перестал сопротивляться ей и закрыл глаза. Сон, обморок или смерть — уже не имело значения, кто настигнет его первым, потому что он прекрасно знал, чем закончатся и сон, и обморок в его состоянии.

Фитиль наклонился, погружаясь в лужицу растопленного воска. Свеча вспыхнула сильнее, длинный язык пламени затрепетал над согнутым фитилем — и погас.

***

...Было холодно, и душно, и давило в груди. А боль почти ушла, растворилась в обнимающей тело слабости. Сэймэй чувствовал себя почти хорошо, только делать вдохи и выдохи было все труднее. Бессмысленные усилия, сравнимые с попыткой наполнить водой дырявое ведро.

Он бы с радостью погрузился обратно в темноту и избавился от необходимости продолжать эту скучную и бесполезную работу по поддержанию жизни в полумертвом теле. Но мешал какой-то звук, вырвавший его из последней дремы. Неприятный, прерывистый, очень знакомый...

Звук повторился, и теперь Сэймэй различил его: глухой сдавленный кашель.

Нет... Только не снова...

Он поднял веки: одно это потребовало чуть ли не больше усилий, чем дыхание.

Комнату заливал тусклый серовато-розовый свет. Сэймэй вяло удивился: дожить до восхода солнца он никак не рассчитывал. Хиромаса сидел на том же месте, только уже не румяный от волнения, а бледный и мрачно-серьезный. Без шапки, чумазый как погонщик — и все равно невероятно красивый.

«У меня больше нет сил тебя прогонять», — Сэймэй не мог даже произнести это вслух.

— Ты не спишь? — тихо спросил Хиромаса.

«Нет», — показал глазами Сэймэй.

Хиромаса зачем-то полез в рукав и долго возился, что-то выпутывая из складок ткани. На свет появилась веточка с красными бутонами.

— Знаешь, — голос Хиромасы звучал с незнакомой хрипотцой, точно от простуды, — Я тут все думал, какой цветок мог бы воплощать тебя? Мне казалось, что персик. Потому что персик изгоняет нечисть и все такое.

Сэймэй нахмурился. Из-за слабости и потери крови он туго соображал, но... время цветения персика давно прошло...

— Но слива тебе тоже подходит. Сливу обычно сажают в северо-восточном углу сада, чтобы ее аромат защищал людей от злых духов. И она очищает наши дома в новогоднюю пору. Еще слива сильная и не боится холода. А ее цветы похожи на снег, только живые и в тысячу раз красивее.

Сэймэй прищурился. То ли свет был слишком тусклым, то ли зрение ему изменило под конец, но...

Бутоны на веточке, которую держал Хиромаса, были не красные. Белые — но пропитанные кровью.

Хиромаса улыбнулся. Странно выглядела эта улыбка — слишком ясная и спокойная для того, кто пришел в дом к умирающему.

— Оказывается, этой болезнью нельзя заразиться, как оспой, через кровь. Лишь семена, созревшие в цветах, могут прорасти в теле другого человека. Только мало у кого цветы успевают развиться до такой степени, чтобы в них появились семена. Обычно больные умирают раньше.

Сэймэй ощутил, как у него волосы шевелятся на голове. Отчетливо вспомнилось: грязная ладонь Домана — и окровавленный цветок горечавки на ней.

«Я не думал, что у тебя все зашло так далеко...»

— А главное, — продолжал Хиромаса, улыбаясь той же странной и светлой улыбкой, — что вместе с семенами ёкубо-со заражаются не только недугом, но и любовью. Любовью к тому, в чьей крови созрели эти семена.

Сэймэй через силу втянул воздух.

— Что ты... наделал? — Слова вырвались с каплями крови, словно те проклятые цветы, — и почти с такой же болью.

— Глупости, — Хиромаса глухо, сдержанно кашлянул. — Я всегда делаю глупости, ты же знаешь. А ты меня спасаешь. А потом я опять делаю глупости, вот как сейчас.

Он наклонился, и Сэймэй опять ощутил на лице тепло его дыхания — но теперь в нем было что-то новое. Аромат цветущей сливы смешивался с запахом крови: тонкая сладость и ржавая соль.

— Спасай, — шепнул Хиромаса, касаясь губами его губ — так легко, как ветер коснулся бы цветка. — Кто же меня спасет, если не ты?