Work Text:
Лучше всего Тим помнил блинчики. Бабушка готовила их на на завтрак по воскресеньям — теплые, пышные и вкусные — и он уплетал их с маслом и домашним малиновым джемом.
В окопах блинчиков не было, и воскресный завтрак ничем не отличался от завтрака в любой другой день недели — джем у них закончился давным-давно. Было холодно, одежда пропиталась влагой, и Тиму снова и снова, каждый чертов день приходилось напоминать себе, что он был в числе везунчиков, ведь он мог поймать пулю, подорваться на мине или задохнуться газом… или хуже. Медленно тонуть, пока остальные идут по доскам над тобой, изо всех сил стараясь не упасть и избегая встречаться с тобой взглядом, когда проходят мимо твоего тела, уже считая тебя трупом, потому что так им приказали их командиры (а ты не можешь выбраться из воды пополам с жидкой грязью, потому что снаряжение, на которое ты полагаешься, и одежда, которую ты носишь, мешают тебе двигаться, не дают спастись).
Стократ хуже, чем просто смерть.
Тим провел большим пальцем по карманным часам, чувствуя кожей выгравированный на металле узор и прислушиваясь к постоянному приглушенному, едва уловимому шуму настоящего/будущего/прошлого, который порой звучал как будто ближе — чаще всего в те дни, когда Тим знал: что-то неладно, что-то странное должно произойти. В последнее время он редко слышал часы, лишь однажды они запели в окопе, и Тиму удалось спастись самому и спасти бывшего одноклассника.
Когда он вернулся домой, там были блинчики — в тот самый день, когда ему вручали награды за участие в войне. Награды за отвагу, за спасение однополчан и за безрассудную храбрость, с которой он возвращался на поле боя и спасал еще больше людей. Порой Тиму хотелось засунуть их в ящик, чтобы не видеть никогда, но награды были частью униформы, так что приходилось их носить.
Когда ввели рационирование продовольствия, блинчиков не было, потому что с яичным порошком они просто не получались, как надо. А когда умерла его Франсина, Тим не мог смириться с мыслью, что теперь ему придется готовить блинчики без нее (он переворачивал их на сковороде, а она наблюдала и аплодировала, с горящими глазами замешивая еще тесто; у них всегда оставалось достаточно лишних блинчиков, чтобы хватило и на ланч, и на ужин, но им было все равно).
В день, когда он снова увидел Джона Смита (он был древний и вечный, и не повзрослел ни на день, а его спутница, чье имя Тим забыл, ни капли не постарела), в доме престарелых с утра приготовили блинчики, чтобы подать к завтраку после памятной церемонии на рассвете.
Звезды, которые Джон Смит видел и посетил, сияли ярко, когда он был прахом, маршировали через великую равнину времени и пространства, расстилавшуюся перед ним. Но эти звезды ярко светили ему той ночью (когда карманные часы пропели предупреждение, предназначенное лишь для его ушей), и даже если они погаснут до конца времен, каким-то образом Тим (время) точно знал, что Джон Смит (Доктор) будет там, в конце всего.
Но пока старый Тимоти Латимер, ветеран Великой войны, просто сидел и плакал над своим завтраком, потому что ничего славного не было в гибели его юных друзей.