Work Text:
Видишь там, на горе, возвышается крест
Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем
А когда надоест, возвращайся назад
Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной!
«Прогулки по воде», Nautilus Pompilius
Тьма, пришедшая с Тирренского моря, накрыла излюбленный Азазелло город. Люди, населяющие его, никогда не интересовали верного спутника Князя. Но город сам говорил с ним, стелился гладкими мостовыми под ноги, показывал тайные ходы, выставлял людей, неугодных ему, под пылающие праведным гневом персты.
Город был так стар, что пережил сам себя, — и потому не боялся неизбежного пожара. Он знал, что придут новые люди, засуетятся по улицам, затопчут дикие травы, и прорастут на черной земле новые дома, разверзнутся стройные улицы. Обычно города прятали: деревья, людей, дороги, иногда книги, и бессмысленно было объяснять им, что рукописи не горят. Города говорили на другом языке, и слова такого в нем не было.
Рим знал больше других и говорил складно и сухо. Азазелло думал, что Цезарь, умирая, не проклял его, но оставил ему свою душу, и теперь она, мятежная и не покорившаяся высшей воле, покрывала нерушимым саваном Колизей, искрилась на макушках каменных дубов.
Азазелло нравилось разговаривать с ним и, когда настала пора отправляться в странствие и все дела Князя были окончены, даже жаль было поджигать факел. Рим все так же стелился под его ногами, подставлял деревянные бока домов. Погода стояла душная, и пламя следовало за Азазелло, как послушный пес, лизало его спину длинными языками.
Город желал обновиться, и Азазелло был рад помочь. Души метались под ногами: Абадонна не успевал моргать, и бледное лицо его становилось еще бледнее в густом мареве дыма. Город вспыхивал и терял цвета, опадая серостью; Азазелло не хотел оборачиваться.
Он не хотел оборачиваться так же сильно, как думать о делах Князя, и все же посматривал за спину каждую сотню шагов. Он не знал, что понадобилось Князю от этого города, зачем было сводить с ума императора[1] и внушать ему идею о превосходстве искусства над управлением. Делом Азазелло было четко выполнять приказы — и в этом ему не было равных.
Князь повелел: «Сожги этот город, он ненавистен мне», — и Азазелло поклонился, принимая факел, и не спросил причины. Просить разъяснений означало навлечь на себя гнев дьявольский; тот принимал иногда неподвластные воображению формы. Сейчас Князь стоял на башне Гая Мецената на Эсквилинском холме[2]; их разделяла стена огня, но Азазелло все равно чувствовал его жгущий взгляд и потому запрещал себе досужие помыслы.
Рим благодарил его и попросил лишь не тронуть один округ, где рос излюбленный им мальчишка. Азазелло не мог ослушаться Князя, но рука его дрогнула и не перенесла факел через улицу. «Я спрошу дозволения», — сказал он, оказавшись на башне.
— Дело сделано? — спросил Князь тоном, в котором за спокойствием укрывалось недовольство. — Мы можем отправляться?
Только из любви к городу Азазелло ответил:
— Осталось четыре округа, мессир. Город просил за…
Князь нетерпеливо взмахнул рукой.
— Он ненавистен мне, не стоит внимания. Закончи начатое.
— Как вам будет угодно, мессир. — Азазелло склонил голову, готовясь исчезнуть, но Князь остановил его.
— Впрочем… За кого он просил?
— За какого-то мальчишку, Публия[3]. Прошу прощения, мессир, мне не стоило беспокоить вас такой мелочью.
Мессир молчал несколько мгновений, и взгляд его заострился, пронзая слои бесконечно распадающегося мироздания.
— Нет, стоило, — произнес наконец Князь, и глаза его мимолетно смягчились. — Стоило. Отправляемся немедля.
Азазелло еле успел удержать себя от еще одного вопроса: Князь и так проявил величайшую милость, не стоило испытывать его терпение еще более. Вопрос остался в разуме семенем, вскоре пустившим корни и заставлявшим вглядываться все пристальнее.
Шли века, города сменяли друг друга. Они горели, просили, страдали, но не могли тронуть Азазелло своими мольбами. Ни промозглый Лондон[4], ни сладкий Лиссабон[5] не привлекали его; они лишь требовали, они боялись огня, как малые дети, — и слезы их морей были слишком слабы. В них не было той сокрушительной благодарности.
После Лиссабона вопрос потребовал от Азазелло хотя бы мельчайшей крупицы ответа. Она нашлась в библиотеке Князя, куда он иногда звал свою изрядно разросшуюся свиту: то показать что-то, то попросту не желая отрываться от чтения. Азазелло зацепился взглядом за полку, подписанную «П. К. Тацит», и вопрос подтолкнул его взять один из томов.
Князь никогда не запрещал им пользоваться своей коллекцией, возможно, потому что чтение неизменно оказывалось лучшим наказанием для Бегемота. «П. К. Тацит», как понял Азазелло после нескольких сотен страниц, и был тем помилованным мальчишкой. Он был аккуратен в словах, и латынь стелилась под его пером мягким шелком: неудивительно было, что Рим захотел вечности в его трудах.
У Князя обнаруживалась слабость к историям — и тем, кто старался не искажать их, но выискивать правду среди множества слухов. Слабость эта была едва заметной поначалу, но со временем становилась все отчаяннее, проявлялась все ярче. Ответ лишь подкормил развесистое дерево, и оно разродилось множеством новых вопросов. Азазелло чувствовал, как они падают, налитые и тяжелые, как заполняют его разум и понуждают к бесплотным опасным поискам.
— О чем это вы задумались, дражайший Азазелло? — пропел тоненьким голоском Фагот. — Неужели вам наскучила компания нашего Бегемота? Неужели ставки в вашей партии так низки, что вы можете позволить себе пропустить ход?
Азазелло скрипнул зубами и передвинул коня за секунду до истечения срока. Бегемот, заставивший работать шахматные часы в безвременье, был своего рода гением; лучше бы он всегда применял свою изобретательность таким образом, а не использовал ее для мелкого пакостничества. Фагот составлял ему отличную компанию, и Азазелло иногда скучал по временам, когда подле Князя присутствовали только Абадонна и он сам.
Тогда в резиденции было тихо, и Азазелло мог насладиться отдыхом перед очередным пожаром. Впрочем, сейчас тишина была бы для него губительна, он не мог не признавать это; шум отвлекал от раздумий.
У Князя была привычка исчезать куда-то почти на весь срок их отдыха; никто из свиты не сопровождал его. Он появлялся изредка и уходил почти сразу же, но Азазелло успевал заметить его изможденный вид. Не стоило лезть в дела сущности, наделенной столь большой властью и не менее большой силой.
Азазелло был хорошо осведомлен об этом, но не боялся Князя никогда: он всегда был справедлив, и достаточно было выполнять свою работу честно, чтобы не оказаться в немилости. Фагот, очевидно, придерживался иного мнения по этим вопросам. Стоило Князю вновь покинуть резиденцию, как он подсел к Азазелло, бесцеремонно закидывая руку ему на плечо (Князь все время настаивал сохранять подобие тел и был до крайности категоричен в этом), и зашептал:
— Не кажется ли вам, дражайший мой, что мессир наш последнее время выглядит… — Фагот взмахнул свободной рукой прямо перед его лицом. — Поизносившимся?
Бегемот крякнул, разваливаясь в кресле. Он выглядел нисколько не обеспокоенным выбором слов. Азазелло же, напротив, от Фагота отодвинулся и взглядом передал все свое недовольство.
— Да ладно вам, неужто мы, как ближайшие приближенные, не имеем права… обеспокоиться?
— Действительно, — подхватил Бегемот, — на кого еще может положиться Князь, если не на нас, неустанно трудящихся ради его блага?
— Ради нашего же блага, — наконец сказал Азазелло, переводя взгляд с одной ухмыляющейся рожи на другую, — я бы не стал вмешиваться. Или вы не имеете представления, на что он способен?
— Как же, как же! — Фагот вскочил и, паясничая, пробежался по гостиной. — Очень имеем! Как же не иметь-с, так сказать! Исключительное представление имеем каждый божий пожар!
Бегемот уважительно присвистнул, и Фагот раскланялся, будто сорвал овации целого зала.
— Идиоты вы, — рыкнул Азазелло, поднимаясь. — Желаете творить безрассудство — увольте, а я умываю руки.
Фагот продолжал заливаться остроумными трелями, но Азазелло уже не слушал: что-то в собственной фразе смущало его; он всегда осторожно подходил к выбору слов, хотя иногда подцеплял что-то от смертных. Очень меткое сравнение или остроумную шутку — Князь тоже любил эти выдумки, иногда даже делился ими, громко хохоча.
Омовение рук тоже принес именно Князь. Тогда он не смеялся — это было лет за тридцать до Рима, и Князь долго отсутствовал до этого, не обременяя Азазелло заданиями. Абадонна, конечно, только и успевал развернуться; у него всегда хватало дополнительных распоряжений, он имел доступ к Плану. Азазелло оставался в резиденции, ожидая Князя.
Вернувшись тогда, Князь выглядел до странности, выражаясь словами Фагота, поизносившимся. Он был сер лицом и прятал ладони в перчатках — новым, дисгармонировавшим со всем его обликом дополнением. Азазелло вскочил тут же, спросил, не требуется ли что-то сделать. Князь мотнул головой, поджимая бледные губы, и сказал непонятно: «Он умыл руки».
Много позже, уже услышав это выражение из уст смертных, Азазелло наконец выяснил его историю; Князь, вероятно, не столько подцепил его от людей, сколько сообщил о прямом действии. С тех пор он стал пропадать все чаще и чаще: до того случая Азазелло мог по пальцам одной руки сосчитать его отлучки.
Азазелло не очень интересовался историей. Плана он не знал, а Князь обычно не делился подробностями. Изучать же события по записям смертных казалось ему невместным: они никогда не имели полной картины, и те отрывки, что он удосуживался читать, даже ему казались насквозь лживыми и пронизанными желанием угодить одному, унизив другого.
Впрочем, зуд вопроса больше не оставлял ему выбора. Он прошел в библиотеку, оставив без ответа раздосадованный выкрик Фагота, и добрался до полок с произведениями первого века нашей эры от Рождества Христова. С некоторым колебанием он выбрал пергаменты от Левия Матвея. По крайней мере, рукописи здесь не были подвержены разложению, сохраняясь в первозданном виде, и Азазелло погрузился в записи.
— Странный выбор, — голос Князя разнесся по тишине библиотеки, заставив Азазелло вздрогнуть. — Чем, позволь поинтересоваться, они тебя привлекли?
Азазелло осторожно поднялся. Лгать, безусловно, было недопустимо, но правда была чревата непредсказуемыми последствиями.
— Досужее размышление, мессир, — ответил он, — впрочем, мне просто хотелось уединения.
Князь, казалось, пребывал в благодушном настроении. Тонкогубо усмехнувшись, он пощелкал пальцами.
— Так тебе досаждает свита, что ты принялся за насквозь лживые апокрифы?
Азазелло пожал плечами.
— Они много паясничают, мессир, но ничего сверх того. И я знаю, что исторические книги не содержат истины, но… — Он прервался на мгновение, все же решив продолжить: — Но ведь и вас в них не истина интересует?
Князь рассмеялся.
— О нет, в их историях меня интересует не истина, но ее поиск. Понимаешь ли, тот смертный, что выбирает провести жизнь за написанием подобных трудов, чаще пытается эту самую истину постичь — и никогда не может ее постигнуть. Меня несколько… восхищает их упорство. Но ты взял не исторический труд, а, своего рода, религиозный.
Азазелло перевел взгляд на пергамент. Князь был удивительно словоохотлив сегодня; не иначе как получил какое-то приятное известие — или задание, которое развеселило его.
— Простите мое невежество, — сказал Азазелло, — стиль, безусловно, отличается от трудов Тацита, но я решил, что это исключительно авторская особенность. Я слишком мало читал подобного рода произведений, чтобы судить. Здесь описывается жизнь некоего человека, наделенного…
Князь нетерпеливо махнул рукой.
— Я знаю, что там описывается. Этот автор и не пытался искать истину, лишь записал расхожие слухи и выдал их за нее. Даже то, что было сказано в его присутствии, он приукрасил и исказил так, что невозможно распутать этот клубок.
Это был, вероятно, самый длинный диалог на отвлеченную тему, что только вел Азазелло с Князем; возможно, ему стоило взяться за книги раньше.
— Я не совсем понимаю разницу, — признался он. — Истины, полагаю, не содержится ни в одном из этих трудов.
— Исключительно в намерении, исключительно. Кроме того, его труд, — голос Князя дрогнул на этом слове, выдавая его подлинное отношение, — стал за последующие века столь популярен, что породил множество заблуждений. Даже ты должен был заметить.
— Мессир, но они и Священное Писание переделывают в угоду себе.
— Вот! — Князь потряс пальцем, указывая на злосчастный труд. — Вот, Азазелло, они и это частью его признали и поклоняются теперь, как… — Князь пробормотал что-то не очень приличествующее сквозь зубы.
Люди, по наблюдениям Азазелло, постоянно чему-то поклонялись. Иногда ему даже хотелось сотворить какое-нибудь маленькое чудо, оставить рядом статую и посмотреть, во что это выльется. Князь бы такое не одобрил; впрочем, подумал он вдруг, можно было отдать идею на откуп Фаготу — тот-то уж точно придумал бы способ это воплотить и не попасться Князю под горячую руку. Но и без дополнительных идолов люди отлично справлялись; чем так не угодил Князю Левий Матвей, было совершенно неясно.
Озвучивать эти размышления, несмотря на разговорчивость и благодушность мессира, Азазелло поостерегся. Хоть какие-то ветви Древа вопроса оказались подрезаны, и Азазелло надеялся, что этого хватит еще на пару веков. Искоренить его полностью он больше не пытался.
Князь пристально вглядывался в его глаза бесконечно долго, прежде чем сказать убийственно спокойно:
— Ты безусловно знаком с каноном.
Азазелло помертвел; вопроса в реплике не содержалось, но он все равно ответил:
— Конечно, мессир.
Князь растянул половину тонкого рта в ухмылке. Даже в подобии тела его движения не выглядели достаточно человеческими, словно он не желал приспосабливаться к костюму больше необходимого.
— Древо Познания — интересная вещь. Никогда не знаешь, где оно прорастет, но плоды с него всегда самые заманчивые, не так ли?
Жажда познания всегда горела в смертных. Азазелло понравилось наблюдать, насколько быстро они подхватили идею казаться красивее и как легко изобрели тысячи видов клинков из одного ножа, который он обронил на обочине. Но довольно скоро смертные перестали интересовать его; города звучали намного ярче.
— Я не могу знать точно, мессир. Плоды редко привлекают мое внимание.
Князь расхохотался, упав в кресло.
— Это правда, о, какая же правда! — вскричал Князь, за неимением лучшего слова, экзальтированно. — Долго прорастает семя, а плоды зреют целую вечность.
Наивно было полагать, что от Князя возможно скрыть интерес, подумал Азазелло, опуская голову, особенно интерес, направленный на него самого. Вероятно, Князь просто не считал это важным, пока плод не потребовал активных действий. Или, может, ему зачем-то был нужен этот плод, и он выжидал, пока тот не нальется соком храбрости.
— Время на Земле ускоряется, — продолжил Князь тем тоном, когда каждое слово обретало вес черной дыры, — грядущие века потребуют усердной работы. Плод вызреет, когда пробьет час, Азазелло, не стоит его торопить.
Азазелло почувствовал, как напряжение, утекая, лишь подпитало корни его вопроса. Он поклонился.
— Благодарю, мессир, — ответил он.
Откровенность Князя невозможно было переоценить; обыкновенно он не разглашал План и на ближайшие десятилетия, ограничиваясь конкретными приказами. Азазелло был уверен, что Князь впадет в ярость, узнав о неподобающем интересе; что же, ошибиться в этом было скорее приятно, чем позорно.
— Не стоит. — Князь махнул рукой. — Совершенно не стоит.
Азазелло почел за лучшее вернуться в гостиную и сыграть еще одну партию с Бегемотом.
***
— Позвольте спросить, мессир, — начал Азазелло, наблюдая за пылающей в какой-то бесконечный раз Москвой, — вам нравится этот город?
С земного тринадцатого века они побывали здесь несколько десятков раз, и каждый раз Князь оставался до самого конца. В этот раз город горел почти без человеческих жертв, оставленный и изможденный[6]. Пламя отражалось и дробилось в его глазах, когда он повернулся к Азазелло.
— А тебе не нравится третий Рим? — вопросом на вопрос ответил Князь.
Губы дрогнули от подступившей грусти.
— Первый мне нравился куда больше. Гордыня этого города…
— Сопоставима только с его щедростью.
Азазелло ничего не ответил на это замечание. Он не чувствовал в Москве особой щедрости; напротив, она казалась ему жадной. Вбирала в себя все, что только могли преподнести ей, и укладывала в бесконечных хранилищах, топила в грязных реках, и ей всегда было мало. Она жадно хватала даже огонь: стоило маленькому язычку пламени лизнуть стену ее дома, как она подхватывала его, разнося по себе, подобно волшебному крему, и менялась, менялась, менялась.
Его Рим оказался отстроен заново, но от старой его души остались лишь жалкие крохи, скованные временем. Москва с каждым пожаром становилась все больше, и Азазелло давно мог бы общаться с ней — если бы только хотел. Он не говорил с городами после Рима, особенно не хотел он обмениваться любезностями с городом, посмевшим самовольно сравнить себя с великим.
— Мы еще вернемся сюда, — задумчиво добавил Князь. — Здесь развернется преотличнейшая история.
Азазелло пожал плечами, хотя и несколько удивленно. За последний век Князь словно потеплел; беседы стали длиннее, и Азазелло более не опасался задавать вопросы, не переступая, впрочем, определенной (но неозвученной) черты. Князь отвечал на них с охотой — Азазелло мог только гадать о причинах, хотя склонялся к своему медленно зреющему плоду.
Поддерживаемая Князем, жажда познания не могла успокоиться, чесалась постоянно, отращивая все новые ветви. Раньше она не была столь требовательна, не жаждала разгадать Князя целиком — а теперь ей и этого было мало. Фагот, наблюдательный сверх меры, несколько раз принимался дразнить Азазелло, что тот влюбился. Совсем недавно он додразнился до того, что Азазелло совершенно по-ребячески оборвал ему штанины.
Брюки Фагот менять не собирался и при каждом удобном случае рассказывал, какое неожиданное модное решение придумал Азазелло. Этого шута невозможно было пронять ничем, а поднимать на него руку не хотелось: все же Азазелло уже успел прикипеть к этому дураку, да и Князь наверняка расстроился бы.
События действительно стали более плотными: теперь не проходило и десятилетия, когда им не нужно было бы где-то оказываться. К Гамбургу у Князя совсем разболелось колено; даже Фагот, отбросив свои прибаутки, осторожно предложил ему больше отдыхать. Замечание, конечно, вызвало недовольство, но довольно вялое: не вставая с кровати, мессир просто отослал его в Преисподнюю на пару лет.
Так-то колено было повреждено еще при падении, но обычно не доставляло хлопот: он прихрамывал только после своих отлучек, и проходило это быстро. С началом нового века он обзавелся тростью и опирался на нее не в шутку сильно, и Азазелло подумывал проявить инициативу. Создание мази не представляло сложности, но вручить ее лично было чревато десятком лет в Преисподней. Азазелло не очень-то нравилось находиться там.
То ли Гамбург был счастлив обновлению, то ли это было какой-то частью Плана, но случай представился сам собой. Азазелло выходил с сигарной фабрики[7], посмеиваясь над выдумкой Князя, когда из соседнего дома вышла девушка. Она была одета, в руке у нее был тяжелый на вид саквояж; оглядываясь на фабрику, она устремилась в противоположном направлении. Ее рыжие волосы взвивались в ночи предвестием скорого пожара.
Редко, но люди могли предчувствовать события подобного толка. Азазелло видел, как некоторые покидали жилища за несколько минут до неминуемой гибели, иногда за часы, — но никогда еще не наблюдал кого-то, кто собрал бы с собой вещи. Обычно они выскакивали в чем были, суетились, и сомнение в их сердцах боролось с предчувствием.
Поскольку дело было сделано, Азазелло решил, что может позволить себе небольшую прогулку, и направился следом за девушкой. Он нагнал ее у моста, собирался окликнуть, но она оглянулась сама — светящаяся зелень глаз обожгла Азазелло.
Значит, не человек. Вампирша, совсем еще молодая, поэтому Азазелло не распознал ее сразу. Она, однако, быстро поняла, кто перед ней стоит, выполнила реверанс. Азазелло не любил этот великосветский этикет, особенно нынешнего времени, но останавливать ее не стал.
— Какая честь, Ваше Императорское Высочество[8], — произнесла она почтительно, но без подобострастия. — Я могу быть вам полезна?
Азазелло поймал себя на мысли, что пригласил бы ее на танец, если бы Князь устраивал бал в этот раз. Но он был хмур сверх меры и никаких празднеств не затевал.
От нее пахло болотными травами. Из города потянуло пожаром.
— Ты знала, что мы здесь, — утвердительно скал он, — и не попыталась просить Князя о чем-либо.
Вампирша вскинула на него глаза. Ее удивление приятно отличалось от обычного расчета. Нечисть всегда знала о прибытии Князя, и перед дверями их временного пристанища выстраивалась толпа просящих и недовольных. Они раздражали Князя, и испокон веков одной из обязанностей Азазелло было отсылать их прочь, пока Фагот с Бегемотом развлекались со смертными и отыгрывали свои представления.
— Разве это уместно? — спросила вампирша.
Азазелло позволил себе краткую улыбку. Умна и воспитанна.
— Ты травница?
— Моя покойная бабка не успела научить меня всему, господин Я знаю только болотные травы и понемногу разбираюсь в лесных.
Взгляд Князя ожег спину жарче языков пламени. Ратуша скоро начнет рушиться, пора было уходить.
— Очень хорошо, — сказал Азазелло. — Твое имя?
— Гелла, господин.
Азазелло кивнул, взмахивая рукой.
— Покуда иди, быть может, ты нам понадобишься.
Гелла присела в реверансе и, подобрав юбки, поспешила прочь, смешиваясь с первой волной толпы. Азазелло проводил взглядом ее огненную макушку и отыскал ее снова, уже стоя на Ратуше.
— Дражайший Азазелло, неужели свершилось? — театральным шепотом вопросил Фагот.
Азазелло смерил его невпечатленным взглядом. Фагот схватился за сердце.
— Не томите, не томите нас! Расскажите, что за роковая красавица пленила вас настолько, что вы предпочли ей наше скромное общество?
— И впрямь, Азазелло, — произнес Князь, не поворачивая головы. Он опирался на трость, и губы его кривились в глубоком неудовольствии. — Нам всем жутко интересно. Бегемот уже начал принимать ставки.
— Это Гелла, мессир, — ответил Азазелло, показательно отворачиваясь от жонглирующего монетами Бегемота. — Я увидел ее, выходя с сигарной фабрики…
— О да, мессир, что за выдумка! Что за выдумка! Такие дрянные сигары — я взял одну… На пробу, не подумайте! И они просто отвратительны! Их стоило предать огню, — влез Фагот.
— Поскольку она вышла раньше, чем пожар бы разгорелся, — продолжил Азазелло упрямо, — я проследил за ней из любопытства. Смертные обычно не так спокойны, когда речь заходит о предчувствиях.
— Ты что же, не распознал вампира? — уточнил Князь.
Азазелло пожал плечами.
— Она еще слишком юна, мессир. Отличия не столь заметны. А еще ее не было среди тех глупцов, что обивали наш порог.
— Так она достаточно умна, чтобы передать просьбу через приближенных? — пропел Фагот. — Лучше бы выбрала меня, я же куда более сговорчив!
Азазелло закатил глаза.
— Она настолько умна, что ничего не попросила.
— Ты желаешь разнообразить нашу компанию? — спросил Князь, чуть повернув голову.
В последнее время, после той пьесы, это означало неподдельную заинтересованность. Азазелло не нравилось его состояние, но он не мог и не собирался спрашивать прямо. Как и сейчас — прямо просить.
— Я буду доволен любой компанией, которую мессир предпочтет, — ответил он поэтому.
Князь растянул губы в улыбке, хлопнув ладонью по рукояти трости.
— Ты хитрец, Азазелло, и всегда им был. Посмотрим на твою Гретхен[9].
Возможно ли, чтобы порождение человеческой мысли произвело такое впечатление на Князя? Азазелло, конечно, ознакомился с «Фаустом», как и все в свите; Князь редко загорался чем-то так сильно, что вся его речь оказывалась пересыпана отсылками и аллюзиями, а книга всегда лежала бы подле него.
Князь проводил с Иоганном[10] много времени; это не вызывало вопросов после Мильтона[11]: Князю нравились смертные, желающие постичь истину, и в тщеславии ему было не отказать. Но после «Потерянного рая» хромать он не начал, и настроение его было скорее приподнятым. Мильтон оказался частым гостем на балах полнолуния, и Азазелло даже перекидывался с ним парой слов. Иоганна Князь еще ни разу не звал, хотя тот совершенно точно обитал в их владениях.
***
Гелла прижилась у них, как будто была создана для этого. Азазелло вздохнул свободнее: с ней можно было молчать, или говорить, наслаждаясь тонким острым языком, или обмениваться взглядами, которые она быстро выучилась понимать. Первые дни Фагот пытался досаждать ей, но она осадила его так резко, что он даже расщедрился на извинения.
Увидев колено Князя и его хромоту, она совершенно очаровательно запричитала — и Князь, возможно, сам не понял, как оказался в кресле с задранной штаниной и остро пахнущей мазью на коже. Взгляд его, по крайней мере, был до крайности ошеломленным, и никакого неудовольствия он не выказал.
Ее очарованию сложно было сопротивляться: она была слишком чистой, слишком искренней для их обычного окружения, в ней было так много жизни, что иногда Азазелло забывал, что она не-мертвая. Может, эта живость и привлекала Князя в смертных? Азазелло все больше сомневался, что Князь когда-либо ненавидел их, — исторический акт соблазнения изначально казался почти благим действом, но и после Князь никогда не стремился не то что уничтожить, а даже совратить их.
Они все делали сами, Князь лично вдохновлял их только на истории вроде «Фауста». К великому облегчению Азазелло, книга оказалась заброшена в библиотеку вскоре после их отбытия из Германии, и настроение Князя улучшилось. Мазь Геллы («моя бабка передала этот рецепт, мессир, но я улучшила его, и теперь он работает не только на смертных») действительно помогала, и Князь теперь скорее поигрывал тростью, чем опирался на нее.
Сейчас смертные готовили новое оружие: Азазелло не удержался и подсмотрел, поразившись их выдумкам, и теперь крутил в руках трофейный баллон с хлором[12]. Бегемот пытался играть со шлангом, не внимая увещеваниям.
— Они так стараются умереть, — заметила Гелла, сидя на полу подле дивана и поигрывая бокалом тягучей крови. — Будто их материальная жизнь ничего не стоит.
— Они ценят ее не больше нашего, вероятно, — ответил Азазелло. — Ты же была смертной не так давно, у тебя больше знаний о том, как это ощущается.
Гелла вскинула на него пронзительно-зеленые глаза.
— Поэтому я и удивляюсь, господин. Смерть внушала мне ужас.
— Я уже говорил, — поморщился Азазелло, — не надо звать меня господином. Имени достаточно, и мы все находимся в равном положении.
— Но некоторые равнее прочих! — вклинился неугомонный Фагот. — Точно вам говорю, прекрасная Гелла, только посмотрите, в каком притесненном положении находится наш милейший Бегемот! Ему даже не дают поиграть с этим прекрасным шлангом!
Бегемот, пользуясь случаем, добрался до вентиля, и гостиная заполнилась желтым дымом. Азазелло выругался, очищая воздух, и заодно уничтожил баллон к чертям собачьим.
— Потому что твой милейший Бегемот спалит всю резиденцию, дай ему волю, — огрызнулся он, — и отстраивать ее заново придется мне.
Гелла чихнула. Фагот вытащил из рукава сомнительной свежести платок и протянул ей.
— Какой же ты невыносимый шут. — Гелла шлепнула его по руке и снова подняла взгляд на Азазелло. — Позвольте мне эту слабость, господин. В моем городе по именам звали либо шутов, либо любовников, и я еще не обвыклась.
Фагот рассыпался в скабрезных комментариях, но Азазелло обращал на них внимания не больше, чем на шелест листвы. Он не знал, что ответить, а Гелла все не сводила с него глаз.
— Я позволю вам что угодно, — наконец прошептал он.
Фагот разразился пронзительным свистом и затих совершенно. В наступившем молчании слышно было, как дрожат у Бегемота усы.
— Я надеялась, вы настоите, — прошептала Гелла.
— Почему же?
— Так я могла бы вообразить, что вы, — она быстро, вовсе не соблазняюще облизала тонкие губы, — мне не шут.
— Не шут?
Она медленно качнула головой, все цепляясь за свой бокал.
У Азазелло зашлось то, что он привык считать своим сердцем. Гостиная опустела вдруг, выцвела и испарилась вконец, оставив лишь клочок пола с диваном.
— Знаете ли, — сказал Азазелло, не вполне дотрагиваясь до тонких пальцев Геллы, лежащих на хрупком стекле, — наши шуты уверены совершенно, что вы пленили меня первым же взглядом.
Взгляд ее полыхнул оглушительно; ослепительно быстро она отпустила бокал — вместе с вином тот растворился где-то за границей их клочка — и взобралась на диван по-кошачьи.
Азазелло в совершенном наитии опустил руки ей на талию и обнаружил, что пальцы его почти сходятся на ее спине, так тонка и изящна была она. Гелла вцепилась в его ладони острыми ногтями и изогнулась, забираясь ему на колени.
— Я читала, — начала она, пока напускная робость сползала с нее давно отслоившейся кожей, — что шуты редко ошибаются и призваны ко двору с единственной целью…
— Говорить правду, о которой всем удобнее молчать, — закончил за нее Азазелло.
Гелла вдруг порывисто обхватила руками его лицо и заглянула в глаза так, как умела она одна.
— Азазелло, — прошептала она невинно-порочно, и Азазелло пропал.
У него хватило еще присутствия духа переместить ее в свою спальню, а дальше она взяла все в свои любопытные, но чуткие руки.
Как бы странно это ни было, ни разу за все время существования Азазелло не приходило в голову предаться чувственным утехам. Возлечь с человеком казалось ему чуть ли не противоестественным действом, другие демоны обычно желали что-то взамен или строили коварные планы, на Князя в таком смысле смотрели в основном отчаянные смертные… Нечисти тоже вечно было что-то нужно, а Фагот казался слишком увлечен своими шутками, чтобы предложить ему подобное (кроме того, Азазелло кривился от одного представления о тех остротах, которые после начнут сыпаться из этого натренированного рта).
Но стоило только Гелле прочно занять место прекрасной леди в их свите, Азазелло с трудом смог думать о чем-либо другом. Даже вопрос отошел в сторону, уступив место куда более простым и приземленным желаниям. Дела Князя и все его странности казались слишком далекими, почти эфемерными, тогда как Гелла находилась подле него.
Если бы Азазелло был более мнительным, он бы решил, что Князь не противился пополнению свиты только потому, что это отложило бы неизбежные исследования Азазелло. Впрочем, тот разговор о Древе Познания успокоил его достаточно, и на время он даже забыл о своем разросшемся вопросе — Гелла оказалась прекрасным способом занять освободившиеся мысли.
Но теперь, когда первое желание было удовлетворено, а Гелла устроила свою прекрасную головку на его плече, вопрос снова занял причитающееся ему место.
— О чем ты думаешь? — спросила Гелла, проводя острым ноготком по его груди.
На мгновение Азазелло задумался, может ли она вскрыть его грудь, не используя никакого оружия, и достать из него сердце. Исключительно ради любопытства, конечно, безо всякого особого умысла.
— Обо всем сразу, — ответил он честно. — О тебе, Князе и его решении взять тебя в свиту. И немного о себе.
— И к каким выводам это тебя приводит?
Азазелло пожал свободным плечом.
— Думать о Князе — не особо полезное занятие. Бесплодное, по меньшей мере.
— Но это, кажется, не является препятствием? — Гелла тонко улыбнулась.
— А лучше бы являлось. Избавило бы меня от многих сложностей.
— Тебя, похоже, что-то очень сильно волнует в мессире.
Азазелло посмотрел на ее рыжие кудри. Расслабление, наступившее после радостей плоти, затронуло и его ум — единственное объяснение, почему он все еще лежал здесь, вел настолько странную беседу и даже не желал ее завершения.
— Его отлучки и настроение после них. Он никогда не берет с собой никого из свиты, не появляется в Преисподней… Никто толком не знает, где он. Меня бы не беспокоило это: в конце концов, личные дела Князя не могут касаться никого, кроме самого Князя, но его состояние после не может не тревожить меня.
Гелла завозилась, натягивая на их остывающие тела тонкую простыню.
— А что не так с его состоянием? Прошу прощения, мне просто хочется быть готовой к тому, что может меня ждать.
Азазелло хмыкнул, ни на секунду не поверив в ее объяснения.
— Я ценю честность, — заметил он, и Гелла тут же поправилась, легко рассмеявшись.
— Хорошо, мне больше любопытно. Не столько про Князя, сколько про то, как ты думаешь. Все это время меня жутко занимал вопрос, что может крутиться в твоей голове… А теперь я пользуюсь возможностью это выяснить.
— Вопрос… — пробормотал Азазелло, — вопрос. Это ответ.
Гелла сморщила нос.
— Стараюсь быть кратким — становлюсь непонятным.
— Ты читала Горация?
— А ты думаешь, все женщины необразованные?
— Нет, я слишком привык быть в окружении шутов.
— А ты уверен, что Фагот не читал Горация? То, что он вынужден быть шутом, не делает его глупым. Это лишь обязывает нас вести себя с ним соответственно.
— И что же, думаешь, я могу взять и обсудить с ним Горация? Или, скажем, влияние полной луны на состояние отдельно взятого пленника?
Азазелло, глубоко задумавшись, потянулся и сел, облокотившись об изголовье. Гелла, совершенно нагая и нисколько этого не стыдящаяся, устроилась подле него, по-турецки скрестив ноги. Ее глаза стали еще более шалыми — и в них, кажется, прибавилось блеска.
— Как же хорошо поговорить с кем-то умным, — сказала она, довольно потягиваясь, и продолжила: — Думаю, что это возможно. Только вот, заводя такие разговоры с шутом, ты и сам окажешься в незавидном положении: сочтут таким же шутом или и вовсе юродивым.
— Именно об этом и речь. Чтобы вести серьезный разговор, шут должен перестать быть шутом, а законы нашей местности таковы, что мы не имеем права снимать с себя роли.
— Но то, что его манера речи отличается от твоей, еще не говорит о том, что он не серьезен. Нужно лишь научиться слышать то, что он вкладывает в насмешку.
— Разве можно вложить в приказ что-то помимо приказа? — пробормотал Азазелло, сбившись. Он слишком давно не вел подобных бесед и подрастерял хватку.
Гелла, однако, лишь задрала брови и как ни в чем не бывало продолжила:
— Разве шут имеет право тебе приказывать?
Могло ли быть, что она не вкладывала в свои слова того смысла, который прочел Азазелло? Он молчал, видимо, слишком долго, потому что она наклонила голову к плечу и добавила:
— Ах, так мы не о нашем милом Фаготе говорим… Как же полезны шуты, нет, право, мы не можем этого отрицать!
— Сложно переоценить его… вклад в общее дело.
— Приказы ведь кратки, но буквальное их понимание можно назвать глупостью, разве нет? Они раскладываются на бесконечно малое количество действий, и чем способнее исполнитель, тем более абстрактный приказ он получит.
Она была даже слишком права, признал Азазелло спустя минуту. Вопрос появился из резкого изменения приказа, как семя — из лопнувшего плода. Азазелло попытался сформулировать его внятно и вдруг понял, что за века избегания вопрос изменился до неузнаваемости: невозможно было уместить это раскидистое дерево в краткое и какое-то пошлое «зачем Князю римский мальчишка?».
Ветви Древа шелестели насмешливо, и Азазелло решил, что не стоит беспокоить его попусту ветрами размышлений. Если сам Князь признал неизбежность созревания плода, то и Азазелло не пристало волноваться.
Гелла томно потянулась, воздев руки в воздух, и соскользнула с кровати. Подняв платье, она накинула его и повернулась к Азазелло спиной — он послушно опустил руки на ряд пуговиц, настолько маленьких, что они терялись под его пальцами.
Белоснежная кожа Гелы скрывалась под тенью черного кружева, и этот контраст быстро выдворил из головы все досужие мысли.
***
— Москва, — провозгласил Князь, усевшись в свое кресло.
На этот раз отлучка его была недолгой, и вместо обычного смурного настроения он был переполнен кипучей энергией.
— Опять, мессир? — спросил Бегемот недовольно и принялся складывать свои шахматы.
Князь перекинул трость из руки в руку и покачал ногой.
— О, ну теперь это совсем другое дело! Пожалуй, Фагот сможет там отлично развлечься.
— Отлично? Отлично?! Мессир, в прошлый приезд мне выпала сомнительная честь награждать сифилисом какую-то напыщенную особу[13]. Я не припас с собой ничего новенького, вы бы хоть предупредили! Эх, третий Рим, третий Рим… Что они знают о Риме, а! Азазелло, ну хоть ты скажи, скажи, что они знают?!
Азазелло закатил глаза, покачав головой.
— Ты сегодня не очень-то смешно шутишь, — сказал он.
Фагот запричитал, что из-за ретроградного Юпитера все шутки его скукожились.
— У тебя еще будет время попаясничать, — прервал Князь его стенания, — на театральном представлении. Придумайте с Азазелло, что там будет.
— Представление? С ним? — не сдержался Азазелло.
— Представление, мессир! Вы чрезвычайно щедры! — закричал Фагот, и тихое возмущение Азазелло прошло незамеченным.
— Да, пожалуй. — Князь пошевелил рукой, сверился со своими часами и наконец поднялся. — Отправляемся немедля, нас ждет занимательная беседа. Все указания получите в дороге.
По правде сказать, за долгие тысячелетия Азазелло так свыкся с телом, что общение напрямую, без использования языка, стало вызывать у него мигрени. Князь еще и отправил такой массив информации, что Азазелло чуть было не оступился по приземлении и лишь проморгавшись смог оценить, что Москва действительно изменилась.
И действительно стала поболе напоминать Рим, каким Азазелло помнил его перед самым падением. Только архитектура в Риме все равно была приятнее.
События, отдавая дань времени, разворачивались стремительно. В краткий миг отдыха Азазелло напомнил Фаготу о представлении, и тот сразу же взорвался ворохом идей; его будто бы и не задевала вся эта суматоха. Он успевал озвучить мысль, тут же продемонстрировать ее с помощью Бегемота… Даже втянул в обсуждение Геллу и многословно восхитился ее выдумкой с салоном мод.
Гелла только пожала точеным плечиком и посмотрела на Азазелло, тонко улыбнувшись. Она словно одновременно иронизировала над Фаготом, напоминала Азазелло о том их разговоре, об абстрактности приказов (Князь уж точно не собирался проверять их сценарий, и все были осведомлены об этом) и утверждала свои на Азазелло права. С каждым мгновением Азазелло все больше убеждался, что сделал изумительно правильный выбор — и не совершил ошибки далее. Более прекрасное создание сложно было найти.
Князь появился в разгар обсуждения. Он выглядел так, словно не мог определиться, Мильтона он встретил или Иоганна. Пусть Азазелло и не знал всей полноты истории, но на наблюдательность не жаловался никогда.
— Мне нужно, — сказал Князь, поманив Азазелло в сторону от тонкого хихиканья Фагота, — чтобы ты проследил за благоразумностью мастера.
Азазелло несколько удивился.
— Благоразумностью, мессир? — переспросил он. — Прошу прощения, но здесь мне требуется уточнение.
— Он не должен сделать ничего… Впрочем, знаешь, я сам займусь этим. Да, пожалуй что, так будет лучше. От тебя потребуется только удержать местных карателей от активных действий. На полгода, пока роман не сложится. Еще займитесь подготовкой бала, в остальном никаких отклонений от предыдущих указаний.
Князь задумчиво покачал тростью; ониксовый Анубис будто подмигнул Азазелло бездушным глазом. Азазелло склонил голову.
— Ах, вот еще. Не трогайте Латунского, оставьте немного веселья Маргарите Николаевне. Про всех остальных — без изменений.
— Конечно, мессир.
Князь отрывисто кивнул и исчез, вероятно, отправился к своему новому протеже. Фагот многозначительно откашлялся, и Азазелло развернулся к нему.
— Идут века, — приложив руку к сердцу, пропел Фагот, — а страсть нашего мессира к творчеству смертных все не ослабевает! — Картинно смахнув невесть откуда появившуюся слезу, он продолжил: — Удивительно, насколько тонка организация у нашего Темнейшества, как трепетно он отзывается на… Ай, помилуйте, за что?!
Гелла отвесила Фаготу удивительно сильный для ее организации подзатыльник, Бегемот зашипел на Геллу… Азазелло прикрыл глаза.
— Все еще представление, — напомнил он, призывая на помощь поизносившееся терпение.
Последнее время Фагот стал просто невыносим. Он и раньше паясничал, по справедливому замечанию Гелы, поскольку был назначен шутом, но теперь его шутки оказывались не только опасными, но еще и несмешными, будто все чувство юмора он оставил на рубеже веков, сохранив только острую наблюдательность.
Может, он и впрямь тяготился своей ролью, не будучи способен выйти за ее рамки без дозволения Князя, и с каждым годом все сложнее ему было сохранять на лице положенное выражение. Если бы Азазелло знал жалость, он бы, возможно, пожалел его — но сейчас испытывал лишь глухое раздражение.
Выражение на его лице, видимо, было говорящим, поскольку сразу после составления какого-никакого плана представления Гелла взяла его под локоть и увлекла в спальню. Фагот почему-то никак не прокомментировал это, зато Бегемот пронзительно засвистел.
— Он просто ревнует, — заметила Гелла вдруг, когда Азазелло и думать забыл обо всем, кроме нее.
Азазелло нахмурился.
— Кто? Князь?
— При чем тут мессир. — Гелла хихикнула и шлепнула его по бедру, понукая продолжить. — Наш дорогой шут.
Азазелло не продолжил, наоборот, остановился полностью и поймал взгляд Геллы.
— Мы можем не говорить о нем сейчас?
— То есть о Князе ты говорить готов? — Гелла подняла бровь и улыбнулась, явно стараясь передать манеру Князя. — Тайно желаешь его, Азазелло?
— Ты заразилась от Фагота? — против воли поддержал игру Азазелло и тут же зарычал, стиснув зубы.
— Нет, я проверяла вероятности.
Азазелло решил, что, продолжив, он рано или поздно сможет лишить Геллу дара речи, — в противном случае шансы его были невысоки.
— И какие же? — спросил он, потому что она всегда умела разжигать в нем любопытство.
— Кого еще из нашей тесной компании ты мог бы желать. Фагота, кажется, ты жалуешь не особо, если только морально, а вот…
Азазелло прикусил ее губу, решив, что не желает знать окончания. Ему вполне доставало Древа в собственной голове, не хватало ненароком отрастить ему еще пару стволов. Гелла вняла его молчаливой просьбе и больше к теме не возвращалась.
Ему бы хотелось, чтобы к этому разговору так же не возвращались и его мысли. Он не желал Князя в том понимании, которое вкладывала в свои слова Гелла. Вопрос понукал его; так испуганную лошадь всадник подталкивает к предмету ее страха, заставляет ее подходить все ближе и ближе, всматриваться все пристальнее. Вопрос разросся так, что ему мало стало и свидетельствования деяний Князя, и выполнения поручений, — нет, теперь он желал доверия.
Он желал того, что было у них с Князем до момента, как тот стал владыкой Преисподней, и что потерялось где-то в глубине веков, когда Азазелло утратил крылья, когда Князь утратил свет утренней звезды, — в общем, невозможного.
Вопрос больше не был вопросом; Древо заматерело и выносило плод, так важно ли было теперь, что именно содержалось в первоначальном семени? Знание отравило Азазелло; будь он первым из смертных, его ждало бы изгнание, будь он все еще ангелом — падение. Падшему изгнаннику некуда больше было бежать и проваливаться.
Он подумывал поделиться этим с Геллой: в ее светлой головке наверняка нашлась бы удивительная мысль, яркими мазками превратившая терзающую его беспросветность в удивительное произведение искусства.
Может быть, поэтому Князь был так благосклонен к писателям, дерзнувшим посягнуть на его необъятную фигуру? Искал ли он в этих трудах избавления, находил ли? Азазелло желал поговорить с Геллой — и не мог открыть рта.
Гелла не спрашивала его ни о чем, лишь прижимала его голову к своей груди и шептала что-то ласковое. Князь пропадал со своим новым, на этот раз показательно безымянным, мастером, и возвращался в совершенной ажитации.
Гелла уже имела возможность познакомиться с ним и сказала, что совершенно не понимает этого увлечения Князя: мастер не произвел на нее ровным счетом никакого впечатления.
— Бедный, совсем утратил веру в реальность и запутался в мирах и веках, ему не сыскать покоя — добавила она, и Азазелло испытал то, что можно было бы назвать прозрением.
— Мессир, скорее всего, договорится, чтобы покой ему и даровали, — произнес он медленно.
— Разве поможет ему отсутствие тревог? Покой только сильнее разбередит его мятущуюся душу.
— Тебе его жаль? Так ли он невпечатляющ, если вызвал у тебя чувство?
— Мне больше жаль Маргариту. — Гелла пожала плечиком.
— Почему?
— Она принесет огромную жертву ради него, а он окажется слишком ослеплен плодами своего искусства, чтобы оценить это по достоинству.
Азазелло отодвинулся и посмотрел на нее непонимающе.
— Не ослеплена ли она сама плодом его искусства так безмерно, что готова лезть в огонь ради клочка бумаги? Сдается мне, жертва ее посвящена не мастеру.
— Сдается мне, после бала в огонь за рукописью полезешь все равно ты, мой милый Азазелло, — нараспев произнесла Гелла.
Несколько мгновений Азазелло осознавал произнесенные ей слова и вскочил, как только смысл ужалил его раскаленным концом бича.
— Откуда знаешь ты?!
Не очень-то впечатленная его криком Гелла лишь лениво улыбнулась.
— Ты про План? Спросила у мессира.
Древо в голове насмешливо зашелестело. Азазелло опустился обратно на диван.
— Что значит «спросила»?
Гелла смерила его долгим взглядом.
— Мне было любопытно, так что я открыла рот и задала интересующий меня вопрос. Что еще это может значить?
Азазелло не нашелся с ответом, а вскоре за круговертью событий и вовсе отвлекся от этого разговора.
Лишь после того, как отдельно взятый пленник избавился от влияния луны, Фагот обрел дозволение Князя отказаться от опостылевшей роли, а мастер со своей любовницей обрели покой, Азазелло смог наконец задуматься о собственных ролях.
Его роль не была дана ему в наказание или поощрение; он сам избрал ее в те времена, когда летоисчисления еще не существовало, и довольствовался ей бесконечно долго. Она начала тяготить его так исподволь, так незаметно, что он только сейчас и смог связать появление Древа с зарождением этого чувства. Века растворялись в вечности, и Азазелло, больше принадлежащий второй, чем первым, органически не умел спешить ни в делах, ни в мыслях, ни в чувствах.
Теперь же, когда плод истекал самым сладким соком, какой Азазелло только мог себе вообразить, возможно было перейти к действиям. Стоило ему только увериться в этом желании, как Князь, против своего обыкновения проводивший время в резиденции, вдруг вскочил и сказал, что им пора отправляться.
На Земле прошло немногим более пятилетия.
***
Они отправляются прямиком в ад. Или так Азазелло кажется. Первая местная мировая не идет ни в какое сравнение с этим.
— Что же это? — спрашивает Азазелло, и пули свистят, и бомбы взрываются, и земля вокруг дрожит от огня.
Он не ждет никакого ответа, однако Князь кладет руку ему на плечо.
— Смертные решили, что именно так и стоит доказывать свое превосходство над Богом, — говорит Князь, и губы его кривятся в саркастичной улыбке. — Это еще ничего, дражайший мой друг, это еще ничего.
Азазелло смотрит на него, хмуря брови. Смертные всегда выбирали странные пути. Свобода воли — роскошь, которую Азазелло не в силах постичь. Столько сложностей ради сомнительной выгоды. Он присоединился к Князю именно потому, что считал волю неподходящей таким слабым и легко умирающим существам. Было бы лучше иметь какой-никакой план на тысячу лет вперед, чем сталкиваться с такими причудливыми формами выражения свободы.
— Что же «чего»? — уточняет он, и Князь с готовностью откликается:
— О, тебе понравится. Испортить тебе сюрприз? Или подождешь с пару лет?
Азазелло сложно решить. Ему хочется и не хочется знать. Он никогда не имел доступа к Плану, и прямо сейчас, когда Князь готов рассказать — о, соблазн уступает место мысли, что ответственность слишком высока.
Знание никогда не было силой, смертные придумали это только для того, чтобы приблизиться к Богу. Бессмертные имели знание, но чаще хотели его лишиться. Князь милостиво избавил своих приближенных от этого бремени. Но, думает Азазелло вдруг, может, из-за такого решения бремя самого Князя усилилось многократно?
— На что бы ни была Ваша воля, мессир, я буду счастлив ее принять, — говорит он поэтому.
Князь смеется и отмахивается от пули, как от надоедливой мухи. Пуля описывает дугу и летит дальше, в сторону несчастливого смертного, оказавшегося на ее пути.
— О, Азазелло… Мы входим в такое время, когда феодальные законы теряют всякую власть. Даже для нас они становятся слишком тесны, неужели ты не заметил?
Гелла подталкивает Азазелло локтем, и он вспоминает вдруг их разговор. Она просто спросила — Князь просто ответил. Он никогда не отвечал просто: то ли имел умысел, то ли желал наказать или оказать особую милость. Может ли быть, что на самом деле единственное, чего он желал, — разделить ношу с ближним?
Азазелло ловит еще одну пулю пальцами, и она изворачивается в его руках, тонко хихикая. Он прячет ее в карман.
— Когда-то нам нужно было сводить их с ума, чтобы они совершили подобное, — не отвечает Азазелло. — Почему же теперь?..
— Их вера в себя окрепла, стоило только ей обрести пару десятков полезных машин. Скоро никто из нас не будет им нужен, чтобы устроить собственный, очень красочный конец света.
— Сколько вероятностей содержат его?
— О, лучше спроси, сколько не содержат… Одной из них мы и собираемся заняться.
Фагот сегодня удивительно молчалив. Он не перебивает их диалог и даже не комментирует ничего Бегемоту. Только когда Князь объявляет, что им придется разделиться, Фагот хмурится и спрашивает, почему именно ему выпала сомнительная честь общаться с обезумевшим немцем, возомнившим себя единственным потомком Адама и Евы.
Азазелло никак не может привыкнуть к тому, что Фагот больше не шутит. Что он больше не шут. Роль слишком прикипела к его лицу, и теперь, лишившись ее и переодевшись во вполне приличный костюм, Фагот выглядит слишком серьезно для их компании. Может быть, серьезнее Азазелло.
Князь смеряет Фагота таким взглядом, что тот почитает за лучшее замолчать и принять свою участь.
— Куда же отправимся мы? — спрашивает Гелла.
Азазелло смотрит на то, как Князь не реагирует на опущенное «мессир» и настолько прямой вопрос.
— О, прекраснейшая Гелла, мы займемся тем, кто возомнил себя самой Смертью.
Сейчас Азазелло хочется посмотреть в План хотя бы одним глазком. Не то чтобы безумцы редко встречались за последние тысячелетия, но Князь выглядит искренне восхищенным, когда говорит о нем, — вовсе не с тем скучающим выражением, с каким поручал немца Бегемоту с Фаготом.
Так что вскоре Князь знакомит их с Робертом. И он — неожиданно, Азазелло искренне удивляется, и Князь смотрит на его удивление с довольством — не историк и не писатель, дерзнувший посягнуть на фигуру дьявола. Он ученый, очевидно осененный искрой Божьей.
Князь не выдает никаких указаний ни ему, ни Гелле, как будто не сам он говорил, что время ускоряется, что необходимо принимать решения все быстрее. Азазелло смотрит на исписанные мелом доски и думает: «Вот он, конец света».
Поскольку Князь его не хотел, Азазелло подправляет пару формул ровно так, чтобы из расчетов ничего не вышло, и смотрит, невидимый, на то, как гневается и стонет ученый. Всегда приятно наблюдать за тем, как страсти обуревают людей: бессмертным такое недоступно, и Азазелло может лишь догадываться о силе тех чувств, что заставляют его снова и снова переписывать формулы, не зная ни сна, ни отдыха.
К третьей ночи он снова приходит к изначальному ответу. Это знание всегда было сокрыто от смертных, а теперь какой-то Роберт, не великий святой и не отчаянный грешник, отдергивает полотно с истины. Возможно, Азазелло стоило больше времени и безвременья посвятить книгам о науке, чтобы увидеть, как именно развивалась их мысль.
Только он думает снова поправить формулы, теперь в других местах, как на плечо ложится тяжелая длань Князя.
— Оставь его, Азазелло. Он все равно будет приходить к этому ответу снова и снова, сколько бы ты ни мешал ему.
— Но как же быть с концом света, мессир? Это же прямой путь к нему. Я вижу так ясно, как будто читаю в Плане.
Князь усмехается чему-то своему, по обыкновению загадочный, и качает головой.
— Эта истина уже пришла к ним. Остановишь его — и она попадет в руки, которые точно сотворят конец света. Те не ведают, что творят. Он, впрочем, тоже. Пока не ведает, но поймет.
Азазелло думает, что как смертным никогда не постичь Бога, так и ему никогда не догнать Князя. Древо в голове вдруг оживает и требует, требует от него чего-то — а он и не знает чего. Он только знает, что истины не падают просто так в руки смертным, а значит, кто-то выпустил ее, как птицу из клетки.
— Зачем?
— Они научились отпирать клетки, только все не поймут, что делать с птицами, — отвечает Князь его мыслям. — Впрочем, можешь ли ты осуждать их?
Не может. То, что теперь он способен задать вопрос, вовсе не значит, что вопрос этот оформился во что-то конкретное. Более того, Азазелло не уверен, что хочет иметь дело с ответом.
Он оставляет Роберта с его формулами и Князя с его загадками; раз указаний нет, он знает, что Гелла всегда рада его вниманию. Он не видит, но чувствует тяжелый, неясный взгляд Князя, провожающий его прямиком до порога спальни.
***
Из истины они создали оружие. Азазелло догадывался, почти знал, но наблюдать это воочию... Когда-то, на заре веков, он обронил на обочине нож не без умысла. На этой заре веков казалось, что их нужно научить защищаться, и интересно было наблюдать, с какой жадностью пылает в них любопытство. Кто знал, что нож утратит остроту и свернется в шар, и шар этот возьмет на острие десятки тысяч душ.
Он знает Преисподнюю, он падал сам заодно с Князем, он помнит полыхающий огонь и морозный лед, он прошел каждый круг, как смотритель и надзиратель, прежде чем Князь взял его в качестве правой руки. Но то все был промысел, то все было предрешено, и каждый из них знал, на что он идет.
Это было гарантом свободы воли смертных. Они обеспечивали эту свободу, сужая ее до разумных пределов. Теперь, казалось, разума не осталось и пределы все попраны. Азазелло жутко смотреть на это — а еще на дрожащего от предвкушения Князя.
Азазелло, как истинно бессмертное творение, никогда не испытывал страха. Князь всегда любил пожары, и Азазелло спокойно претворял в жизнь его волю: поджигал города, невзирая на их мольбы, с отстранением наблюдал за тем, как высвобождались из плена тел души.
— В этот раз, — сказал Князь, — тебе не надо будет делать никакой работы. Они сами, нам останется только смотреть.
— И как это должно предотвратить конец света? — уточнил Азазелло, когда они, уже все собравшись, смотрели с высоты на обреченный город.
«Зачем, — думал он, — зачем, зачем».
— Никак. Это отложит его, а после мы вмешаемся снова. И снова.
Зачем.
Абадонна, готовый снять очки, кивнул Князю.
— Да, друг мой, тебе предстоит сегодня поработать хорошенько. И, вероятно, еще через три дня.
И Азазелло показалось, что Преисподняя в мгновение ока разверзлась пред ним, все такая же яркая, но хаотично другая. Абадонна исчез, отправившись пожинать души. Гелла прижалась к Азазелло, обхватив за локоть, будто ее могло смести случайно.
Азазелло прижал ее голову к своей груди. Мог ли он превратиться в смертного, если начал испытывать что-то яркое, пусть и не такое, как этот огненный смерч? Это было невозможным, но и происходящее больше не казалось той маленькой, почти игровой реальностью, которая обычно поджидала их на Земле.
«Зачем», — подумал он снова и наконец понял, что это — главная часть Вопроса.
Древо тревожно шевелило листьями и предлагало крупный, яркий, спелый плод. Оставалось только сорвать его, откусить, чтобы по губам потек неземной сок, и взять на себя ответственность за последствия.
Князь смотрел на все почти беспристрастно. Азазелло все ждал его громогласного: «Отправляемся», — но оно все никак не звучало. Он казался завороженным, что тоже было невозможным.
— Ну что, Азазелло, как думаешь, похож он на равного Богу? — спросил Князь, не отрывая взгляда от пожара.
— Нет, — ответил Азазелло, намеренно опустив «мессир», — совсем не похож.
— Почему же?
— В нем слишком много страсти.
Князь скосил на него чем-то довольные глаза.
— Тут ты прав, что много. — Князь хлопнул в ладоши. — Мы еще задержимся здесь.
Зачем.
Азазелло мог бы просто спросить это, но ему все казалось, что вопросу не хватает не столько конкретики, сколько какого-то правильного обращения. «Мессир» не подходило совершенно. И сейчас Князь ответил бы исключительно на то, зачем они задержатся, а это Азазелло мог понять и так: ему было интересно, что будет делать ученый теперь.
Ученый пытался примирить две половины своей души. Князь смотрел за ним так пристально и невидимо, что тот уже должен был начать сходить с ума, — но сходил с ума Роберт по другому поводу, ему не было дела до незримого присутствия бессмертных.
Князь возвращался только тогда, когда ученый отходил ко сну, и то иногда посылал Геллу навести ему какой морок или, в один особо странный день, избавить от острой боли. Азазелло и сам подглядывал; сейчас он несколько понимал этот интерес Князя. Борьба расколотой души оказалась жестокой схваткой.
Князь взял привычку рассказывать им, что произошло у ученого за день, — и Фагот даже вспомнил свое шутовское прошлое и предложил устроить тотализатор.
— Он не умыл руки! — вскричал Князь в один из таких вечеров.
— И что это значит, мессир? — спросил Фагот.
Вместо ответа Князь исчез в библиотеке. Дерево толкнуло Азазелло следовать за ним. Это было, безусловно, вопиющим нарушением приличий, но последнее время даже формально они соблюдались все реже. Азазелло все равно постучал, но не стал дожидаться разрешения, прежде чем открыть дверь.
Князь поднял голову от того романа о Понтии Пилате.
— Знаешь, Азазелло, почему мне так понравился этот роман? — спросил Князь и, не ожидая ответа, продолжил: — Потому что в нем написана истина. Пилат действительно умыл руки. Только его это не спасло — ни от наказания, ни от искупления.
Не все плоды нужно было срывать. Дерево само сбросило его на язык Азазелло, и рот открылся почти что помимо его воли.
— Что тебе в омовении рук, брат мой?
Люцифер улыбнулся ослепляюще. И за всеми личинами и бесчисленными именами, за бесконечностью и временем Азазелло увидел своего брата, стремящегося к справедливости, но горящего внутри состраданием.
— Два человека, — сказал Люцифер. — Больше, безусловно больше, потому что я изучал их бесконечно, но именно два показательны. То, что Роберт не умыл руки, сожжет его тело, но примирит душу. Переродит ее, и кто знает, чем это обернется.
— А как же План?
— А Плана больше нет, брат мой. — Люцифер расхохотался, увидев изумление Азазелло. — Я поклялся себе уничтожить его, когда найдется тот, кто совершит нечто подобное и выберет так. Ты тоже выбирал — и я не знал, что именно выберешь ты в итоге. Мне понравилось немного неизвестности, и за это я отвечу на тот вопрос, который ты никогда не сможешь задать.
Люцифер стянул перчатки, и Азазелло увидел на ладонях два круглых, как от гвоздей, шрама.
— И кто же тогда ходит по лунному лучу?
— С каких пор мы настолько привыкли к земному обличью, что не можем быть в двух и более местах одновременно? — вопросом на вопрос ответил Люцифер.
Азазелло подумал: «С тех самых, как люди немного подросли и стали нам интереснее нас самих», и Люцифер кивнул его мыслям. А потом, стирая все оставшиеся границы и роли, обнял его, как не обнимал даже, пока не было еще смертных и не было еще этой маленькой, подзабытой Богом планетки.
[1] Император Нерон во второй половине своего правления, на которую и приходится пожар, превратился в деспота и довольно скоро отошел от дел.
[2] Место, откуда предположительно Нерон мог наблюдать за пожаром (по свидетельству Светония).
[3] Публий – вероятное первое имя Корнелия Тацита, одного из известнейших античных историков. Место его рождения точно неизвестно, но Рим упоминается в одной из версий. На момент пожара ему было около 14 лет.
[4] В 1666 году случился великий Лондонский пожар.
[5]В 1755 году в Лиссабоне случилось разрушительное землетрясение, повлекшее за собой пожар.
[6] Речь идет о пожаре 1812 года. Москва за свою историю горела очень часто, особенно пока Кремль был еще деревянным.
[7] Большой Гамбургский пожар 1842 года начался с сигарной фабрики.
[8] Обращение к членам императорской семьи в Германии.
[9] Уменьшительное имя Маргариты из «Фауста» Гете.
[10] Иоганн Вольфганг Гете.
[11] Джон Мильтон, автор «Потерянного рая», поэмы, в которой уделено много внимания Сатане.
[12] Баллоны с хлором использовались во время Первой мировой для газовых атак.
[13] Отсылка к Элен Курагиной, «Война и мир».