Work Text:
Гарри, правда, знает, что поцеловать Гермиону сейчас значит перейти и к чертям взорвать Рубикон.
Ему не следует не то что пытаться, но даже думать об этом — но эта запретная мысль так заманчиво сладка...
Ему не следует думать о том, что можно просто подойти к ней, просто прижать её к себе или прижаться к ней самому, обхватив её лицо своими ладонями и запустив пальцы в её непослушные, завивающиеся от влажности волосы, и — наконец-то, наконец-то! — прикоснувшись к её губам, поцеловать её.
Вот так просто.
Ему не следует думать о том, что он будет делать, если она не ответит на его попытку, а что — если всё же ответит, вовлечёт его в поцелуй и позволит почувствовать вкус клубники, оставшийся на её губах.
Нет, нет и нет.
Потому что сейчас война.
Потому что сейчас ему нужно сначала найти способ избавиться от того крестража, который у него уже есть и удавкой сдавливает шею, а потом найти и избавиться от тех, которых у него ещё нет.
Потому что ему нужно сразиться с Волдемортом и пожирателями.
Потому что ему нужно думать о всеобщем благе тогда, когда это всеобщее благо вообще-то хочется просто послать к чёрту, и подумать, наконец, о своём собственном. Подумать, что его сердце, может быть, и было создано и подготовлено, выковано и специально закалено для этой войны, но оно само никогда не хотело сражаться в этой войне, оно хотело быть обычным сердцем обычного парня, который бы думал о самых обычных вещах. О том, как бы сказать девушке, которую он любит, что он её любит, позвать её на свидание, предложить ей встречаться и поцеловать её уже наконец. И не думать, что будет, если она не ответит ему, потому что этого никогда, никогда не случится. И уж точно не думать о том, что делать этого не следует.
Потому что поцеловать Гермиону сейчас значит достичь точки невозврата.
Нарушить запрет.
Уничтожить все планы, которым они исправно следовали.
Разрушить все замыслы, которые они старательно строили.
Разорвать все карты, на которых они тщательно рисовали маршрут «из абстрактного пункта А в абстрактный пункт Б» в своих абстрактных поисках, потому что он уже сбился с этого пути, и ему совсем не хочется теперь искать дорогу, чтобы к нему возвратиться. Ему не хочется возвращаться куда-то, если она уже здесь, она здесь, вместе с ним. Ему не хочется возвращаться к войне, если она — это мир, его мир, а это единственное, что ему когда-либо было нужно, единственное, чего он когда-либо — всегда — хотел сам.
Сжечь мосты, перепутать дороги, перемешать координаты и избавиться от всех указательных знаков, по которым они шли вместе, чтобы никуда не идти самим и не позволить прийти к ним кому-то другому.
Пересечь черту, которая не должна ими пересекаться более, чем единожды, и не оставить обратной дороги.
Забыть о войне тогда, когда о ней забывать точно не следует, ведь она о них уж точно никогда не забудет.
Потому что поцеловать Гермиону значит сделать её своим бесповоротным и безвозвратным выбором, возможно, единственным, который он когда-либо сделал бы действительно сам, и на самом деле единственно возможным из всех.
Гарри знает, что этот выбор может разбить ему сердце.
Этот выбор может разбить сердце ей.
Потому что на этой войне он воин с яркой мишенью на сердце, и, сделав этот выбор, он сделает мишенью и Гермиону тоже — для Волдеморта, для всех пожирателей.
Этот выбор может дать ему искомый мир, а может обречь его на войну, к которой он никогда не был и не будет готов.
Может позволить ему быть вместе с ней, а может навсегда отнять её у него.
И это может просто убить его.
Вот так просто.
Любовь и смерть идут ведь рука об руку.
Он не знает наверняка.
Вот почему ему не следует этого делать.
Вот почему ему не следует думать о том, что Гермиона ест консервированную клубнику, её губы ярко-красные от красителя, как и кончик языка, которым она проводит по ним, и блестят от сока, который она пьёт из банки, а на вкус, наверное, такие же сладкие, как клубника, хотя и не только поэтому. Вот почему ему не следует думать о том, чтобы попробовать их и почувствовать их прикосновение к своим.
Ему, правда, не следует. Нет, нет, нет.
И он знает это. Знает.
И всё равно это делает.
Но перестаёт думать вообще о чём-либо, когда она отвечает.