Work Text:
— Ты же знаешь, Поль, мне не нравятся девушки.
— Да?
— Да.
— Тогда почему у тебя стоит?
«Ну, знаешь, Поль, мне нравишься ты, и у меня стоит на тебя, а не на твои разговоры о девушках, а у тебя какое оправдание?» — подумал я, но сказал только:
— А у тебя почему?
Потому что я знал, что у тебя нет (и никогда не было) никаких ответов и никаких оправданий, кроме того, что ты Поль Рубио, а Поль Рубио всегда получает то, что хочет.
Потому что ответить ты мне не позволил, ведь ты уже получил то, что хотел.
А хотел ты тогда меня.
Не то чтобы мне не хотелось услышать ответ на свой вопрос. Тогда я просто забыл, что вообще был какой-то вопрос и что это я был тем, кто о чём-то спросил — поцелуи вообще заставляют забыть о многом.
Ты это знал, Поль?
В своё оправдание могу сказать только: ты знал, что есть что-то особенное и особенно обескураживающее в том чувстве удивления или даже потрясения, которое можно испытать, когда ты целуешься с человеком, с которым, как ты всегда думал, ты никогда не поцелуешься, и поэтому ты забываешь всё? Нет, даже не так — когда ты внезапно оказываешься поцелованным тем самым человеком, который, как ты всегда думал, тебя никогда не поцелует, и поэтому ты забываешь всё?
Всё, кроме того, что нужно сказать «спасибо, Господи» за страдательный залог в испанском языке, потому что ты впервые в жизни понял, что он на самом деле нужен, что его нужно учить и он стоил времени на своё изучение.
Ведь я был поцелован именно тобой.
И поэтому, Поль, да, да, ты забываешь абсолютно все мысли, что есть в твоей голове.
Все твои мысли разбиваются, ударившись об пол под твоими ногами, и ты разбиваешься вместе с ними.
Ты позволяешь себе забыть то, кем является он, кем являешься ты сам и что то, что происходит между вами в этот момент, не более чем игра, о которой не должны узнать те, кто не являются вами.
Ты придумываешь это правило, понимая, да, это правило, которое не должно быть нарушено, уже после того, как оно было нарушено.
Ты понимаешь, что это была игра, ты сам был этой игрой, когда в тебя уже сыграли несколько раз, а ты совсем не прочь сыграть в неё ещё несколько раз, и ещё несколько, и ещё, если это означает, что вы снова будете играть именно в эту игру.
Это чувство похоже на то, как когда ты раскачиваешься на стуле, зная, что можешь потерять равновесие и упасть в любой момент, но зная, что этого не случится, потому что ты всё знаешь о равновесии в такие мгновения, как это.
Ты постоянно раскачиваешься на этом стуле, ведь это твой стул.
Это твой стул.
Поэтому ты знаешь, с какой скоростью, под каким углом, на какое расстояние и промежуток времени тебе можно оттолкнуться от стола и, застыв в воздухе, остановиться во времени в момент до падения, чтобы не упасть, а именно остановиться до падения, а потом податься вперёд и вернуть ногам пол. А потом так случается, что ты просто теряешь равновесие, падаешь и разбиваешься.
И это одновременно и внезапно, и не внезапно.
В твоей голове всегда была эта мысль о том, что ты можешь упасть, потому что кто-то говорил тебе об этом или ты просто знал об этом, ты знал, ведь падение в таком случае не вопрос вероятности, а вопрос времени, но подумал о ней ты только после того, как уже упал.
Ты не понимаешь этого, пока сам не почувствуешь.
Ты понимаешь, что такое падение, что оно ломает и разбивает тебя, только когда оно уже случилось.
И это всё равно удивляет тебя.
Так вот к чему я это сейчас, Поль. Знаешь, в моей голове всегда были эти мысли о поцелуях с тобой, о том, как я целую тебя, а ты — меня, как мы целуемся друг с другом. Много-много мыслей.
Я постоянно представлял их. С того самого момента, как осознал, что ты мне нравишься, я позволял себе представлять их.
И это просто потрясающе — знать теперь, что это был не вопрос вероятности, как я всегда думал, а вопрос времени. Это, как оказалось, всегда был вопрос времени. Что это вообще уже не вопрос, ведь это уже случилось.
Я представлял все наши поцелуи, Поль. Все, кроме первого. Потому что первый поцелуй, в отличие от всех последующих, имеет какое-то особенное предшествие, у него есть своя предыстория, это игра случая, и она не случается просто так.
Все последующие поцелуи тоже особенные, но они уже являются пропущенными сценами из повседневности, чем-то уже случившемся, чем-то знакомым, а потому не нужно представлять, что могло быть до них, а что — может только быть после.
Я представлял именно такие, пропущенные сцены из истории, которым никогда не нужна была никакая предыстория.
Таким поцелуям, чтобы случиться, нужны были только мы, ты и я.
Поэтому в моих мыслях мы просто были, и мы просто целовались.
Я представлял, как мы целуемся в перерывах между уроками и сигаретами, которые ты выкуривал в это время, за школой, в туалете или на кухне.
Эти поцелуи были порывистые и воровато короткие, чтобы никто, кто не был нами, о них не узнал, случайно увидев. Такие короткие, чтобы момента было достаточно, чтобы при прикосновении я смог почувствовать вкус сигарет на твоих губах, смешанный с твоим собственным между затяжками, но не достаточно, чтобы из-за него я потерял чувство пола под своими ногами.
Такие поцелуи напоминали множественные толчки перед потерей равновесия, после которых ты перестаёшь раскачиваться.
Так мы целовались мгновениями, которые мы воровали у Времени и Истории.
Я представлял, как мы целуемся уже после уроков, в твоей квартире, насквозь пропахшей сигаретами так, что мне не нужно было прикасаться к твоим губам, чтобы почувствовать их вкус на своих, ведь он окружал меня всего, но я всё равно прикасался.
Я прикасался, потому что знал, что теперь нас никто не увидит и о нас никто не узнает. И я терял пол под своими ногами, снова и снова, пока снова не находил его, но уже под всем своим телом, к которому ты прижимал меня, когда я оказывался опрокинутым тобой навзничь.
Эти поцелуи были совсем не такие, как те, что случились в школе. Они были томительно долгими, нетерпеливыми и ленивыми, как падение.
Так мы целовались часами, которые История и Время дарили нам.
Я представлял многие наши не случившиеся поцелуи, но я не представлял того самого, что случился.
И уж тем более я не представлял, что он будет нашим первым.
Я не думал, что у тебя встанет во время какого-то случайного разговора о девушках во время вечеринки, а у меня встанет на тебя, но вот она — история нашего первого поцелуя, Поль.
История, в которой не было твоей квартиры, школьных уроков или запаха сигарет, но был отвратительный привкус дешёвого пива на губах, шум вечеринки, окружавший нас со всех сторон, и два почти случайных стояка.
История, в которой ты прижался к моим губам с какой-то нечеловеческой неистовостью, дико и исступленно, так, что из-под ног ушёл как будто не только пол, но из всего моего тела вышел весь мой дух.
История, в которой ты опрокинул меня то ли на стол, то ли на стул, то ли на пол — я уже и не помню — и мы только целовались, целовались, целовались и не только целовались.
История, в которой как будто одновременно случились ёбаные Взятие Бастилии, Битва при Ватерлоо и Трафальгарское сражение, в тот самый момент, когда наши языки соприкоснулись и в моей голове не осталось не одной мысли, кроме той, что в этой игре есть правило, Поль, правило, которое в такие моменты, как это, запрещает возникать расстоянию между взаимодействующими телами, которое не является отрицательным.
Эта была история, в которой я забыл все поцелуи, которые могли бы быть, но которых не было, я забыл почти всё, кроме одного.
— Марк прав, нужно всё попробовать, — сказал ты, на мгновение оторвавшись от моих губ, прежде чем после снова меня поцеловать — и снова ненасытно и остервенело, точно голодный зверь.
Да, Поль, вот как всё на самом деле было, в самый первый раз.
Тебе просто нужно было всё попробовать.
Мне же нужно было просто вернуть равновесие и не упасть. Не разбиться самому и не позволить тебе разбить моё сердце.
Помнишь, кто из нас тогда объебался, а, Поль?
Помнишь?
Да. Никакие поцелуи не заставили бы об этом забыть.