Work Text:
Дверь открывается бесшумно, не издав привычный короткий скрип.
Ризли прикрывает ее за собой тихо, проворачивает ключ в замке, думая о том, что Невиллет, вероятно, наконец нашел время смазать петли.
В пустой голове мысли, неуместные и неважные сейчас, мелькают редкими мелкими рыбками, выпрыгивающими из воды, чтобы вскоре скрыться в глубине, оставив за собой только круги на поверхности, которые скоро тоже исчезнут без следа.
— Добрый вечер, Ризли.
Дверь не скрипит, Ризли — почти бесшумен, но у Невиллета хороший слух. Секунды, пока Ризли смотрит на его слегка встрепанные короткие светлые волосы, на темные круги под глазами и расстегнутый воротник домашней рубашки, затягиваются.
— Привет.
Он чувствует себя то ли дерьмовым мужем, спустя десять лет брака пойманным так же на пороге, в три ночи, со следами чужой помады на рубашке, то ли шестнадцатилеткой, надравшимся в хлам и застуканным строгим отцом, прямо из какого-то низкопробного сериала про подростков. Дальше в сюжете должна идти семейная драма, под конец которой виновника торжества выгонят из дома.
Ризли хуже обоих: его «выходки», как называла это в прошлой жизни дражайшая мамаша, со своим печально-пренебрежительным сожалением в голосе, воздействовавшим на них, детей, хуже ругани, могли разбить на куски не только личное, которым любой из них мог, стиснув зубы, пренебречь.
Невиллет — никак не желает соответствовать ни одному утрированному ролевому образу из десятка и сотен выхваченных из сериалов и фильмов, что всегда шли где-то фоном, но которые никогда не хватало времени смотреть.
Если представить их отношения статистикой по дням за квартальный отчет, они выглядят довольно неплохо: около восьмидесяти вечеров проходят идеально, девять-десять — не хватает времени и сил даже поздороваться друг с другом, если вообще оказаться в одной квартире, а оставшиеся один или два, в худшие периоды — три…
Глубоко в душе, самой больной и проржавелой ее частью, Ризли хочет, чтобы Невиллет однажды послал его к черту. Бросил его, не дал закрыть дверь, чтобы уйти самому, не сказав ни слова, или высказал в лицо все, что думает об этой безумной безалаберности. Ризли не откажется от него сам, что бы ни случилось, даже если придется потерять все, но, если однажды это произойдет, он получит подтверждение того, чем жил всегда: никогда не подпускай никого близко, никому не доверяй и ничего не жди. Верить, что может быть иначе — ошибка, он до сих пор не верит до конца, но из раза в раз после ночи закономерно наступает утро, в котором он просыпается не один.
Из раза в раз Невиллет почему-то остается, будто его не волнует, что если хоть одна живая душа узнает, что председатель Верховного суда спит с копом, замаравшим руки участием в незаконной деятельности, то потеряет все. Будто Ризли ему дороже.
— Теперь мне стоит ожидать, что ты не будешь в такие дни даже отвечать на мои сообщения?
Невиллет устал и зол, Ризли знает, но голос звучит ровно и спокойно. Таким тоном он иногда зачитывает выдержки из утренней газеты.
— Я потерял телефон. Прости.
Телефон стал последней каплей, если быть точнее.
— Тебе стоит поблагодарить Клоринду: я был информирован, что ты не… мертв, например, — Невиллет хмурится и трет переносицу.
Знать, что человек, которого ты выбрал себе в партнеры, каждый день может не вернуться со смены, должно быть, тяжело. Для такого закрытого человека, как Невиллет, выяснять у кого-то, не произошло ли это — едва ли многим легче.
— Я поблагодарю.
Голос звучит слишком хрипло, приходится прочистить горло. Пустота в голове начинает гудеть.
Ризли приваливается плечом к стене и давится воздухом от того, как сильно сам себе давит на расплывшуюся на нем гематому. Он кое-как ослабляет шнуровку на высоких ботинках, чтобы стянуть их и оставить у порога, забрасывает куртку на крючок.
На майке под мятой рубашкой брызги засохшей крови, но он даже не знает, чьей: не чувствует на себе таких крупных ссадин и никогда не выходит на ринг в привычной одежде и с открытым лицом.
Когда-то давно — выходил, не скрываясь и позволяя себе покрасоваться перед зрителями.
Невиллет знает и об этом тоже — чем Ризли зарабатывал на жизнь в молодости, умудряясь оставаться непойманным, даже когда клубы накрывали. О том, что он так и не смог стать порядочным человеком: зависимость от адреналина въелась слишком глубоко. О том, что у него проблемы с агрессией, которую он не позволит себе выплеснуть на других, но начнет ломаться сам, если не выйдет на гребаный ринг.
О том, что он пробовал заменить его спортзалом, читать популярную психологию, медитировать и даже пить — тоже. О том, что почти физическая потребность вступить в драку, пролить кровь, поставить на кон хотя бы свою жизнь — часть него.
Невиллет испытывал смутное недовольство, беспокойство, в особенно редкие моменты — злился, как сейчас, но по-прежнему оставался рядом. Никто из них ни разу за четыре года не говорил про любовь, но он, пожимая плечами, отвечал иногда, что Ризли знает не меньше, и тоже все еще здесь. Возражений было предостаточно, но почему-то Ризли проглатывал их и кивал, соглашаясь.
— Завтра расскажешь, — это больше приказ, нежели просьба, таким тоном Невиллет призывает к тишине в зале суда. — Пойдем в ванну. Я тебе помогу.
На контрасте с царящем в коридоре сумраком, разбавляемым только светом с улицы, просачивающимся с кухни, белый свет в ванной слепит. Ризли моет руки под слишком громкий шум бьющего из крана напора, плещет холодной водой в лицо. Разбитую губу противно щиплет, а перед закрытыми глазами вместо темноты и цветных пятен картинка безвольно падающего назад тела. Он даже не запомнил имя.
Сейчас, когда адреналин схлынул, он и сам разбитый: тело ощущается не цельным механизмом, а отдельными частями. Преимущественно теми, что глухо ноют, напоминая о себе. Высокий болевой порог — преимущество, позволяющее ему до последнего держаться на ногах, а в более спокойной обстановке отказываться от обезболивающего, раздражая не только Невиллета, но и Сиджвин, но он не избавляет от ощущений полностью.
Жаль.
К моменту, когда Ризли успевает вздохнуть и сесть на бортик ванной, вытягивая гудящие ноги, Невиллет уже снова оказывается рядом. Спокойный и собранный, с аптечкой и пачкой замороженной брокколи в руках, он выглядит… Ризли не знает, как, но не может удержаться от беззвучного смеха и чувствует себя еще более влюбленным одновременно.
— Скажи хоть слово, и на тебе станет больше синяков, — несмотря на угрозу, Ризли слишком отчетливо слышит улыбку в его голосе.
Видит, поднимая взгляд, тоже. Притаившуюся в уголках губ, почти незаметную.
И все же пакет с заморозкой приземляется ему на плечо совсем не нежно, заставляя вздрогнуть. Надо бы придержать его, удобнее устраивая, но вместо этого Ризли обхватывает Невиллета за пояс, бесцеремонно тянет ближе, не дав даже взять антисептик, прижимает вплотную и утыкается лбом в плечо.
Чертова брокколи соскальзывает с плеча и с мерзким звуком съезжает куда-то в ванну.
— Ризли.
Вместо нее Невиллет опускает ладони, гладит почти ласково. Зарывается пальцами в волосы, прочесывая пряди и массируя затылок, такой бережный, будто из них двоих тот, кто делает недостаточно, заботится недостаточно, это он, а не Ризли.
— Все хорошо.
Невиллет никогда не врет. Ризли не всегда может понять его, в эти моменты — не может совсем, но учится просто ему верить.