Chapter Text
Мы принимаем, то, что получаем
За медную монету, а потом –
Порою поздно – пробу различаем
На ободке чеканно-золотом.
С. Маршак
"Паши как проклятый, пока не сдохнешь" - вот и вся суть недоразумения под названием "жизнь".
К Шэнь Цинцю это было применимо как ни к кому другому. Горный лорд второго по старшинству пика школы Цанцюн частенько задавался вопросом, что он вообще забыл в этом гадюшнике, именуемым почему-то "школой праведного заклинательства", а на деле кишащем высокомерными претенциозными дураками, на людях строящими из себя благородное невесть что, а за спиной выпускающими клыки, чтобы плюнуть ядом в собрата по школе.
И кому же и управлять-то таким гнилым местом, как не главному лицемеру мира заклинателей, Юэ Цинъюаню!
Он сам - раненый зверь, чудовище под личиной утончённой возвышенности - не находил покоя на вверенном ему Тихом пике. Его утешения можно было перечесть по пальцам одной руки.
Одним из них был его учитель, предыдущий владыка Цинцзин, который дал ему достойное образование и на которого он всё ещё обижался за то, что знаний старика не хватило, чтобы преодолеть проблемы с совершенствованием у его ученика, а также за проклятое "Цю" в его даосском имени.
Другой отдушиной были его ученицы, о коих пиковый лорд искренне заботился. Они были настоящим бальзамом для его истерзанной души, без которого он вряд ли бы вообще смог оставаться в Цанцюн.
Иной бы удивился, справедливо недоумевая, за каким гуем этот ущербный отброс до сих пор ошивался в школе, которую до такой степени презирал. Правда же состояла в том, что ему просто-напросто некуда было больше податься: как бы он ни возмущался, желая засунуть предательскому шисюну его извинения и подарки туда, где солнце не светит, как бы ни ругался и не проклинал всё и вся, - он всё ещё продолжал цепляться за свою жалкую, бесцельную жизнь.
Влача, вопреки всему, унылое, безрадостное существование лишь из-за страха смерти, он чувствовал себя распоследней дешёвкой, не желая уходить, не отомстив напоследок этому сраному миру за всю его "доброту".
Так уж повелось, что жертвами его "мести миру" в основном становились его же собственные ученики: те, которым не посчастливилось появиться на свет, наделенными ярким талантом к заклинательству. И крупно не повезло проявить этот талант, обучаясь у Шэнь Цинцю. Коварный учитель при этом всегда предпочитал действовать чужими руками. Ему достаточно было повести бровью, указав на неугодного ученика, как Мин Фань с компанией довершали за учителя всю грязную работу, делая жизнь бедняги настолько невыносимой, что несчастный и думать забывал о каких бы то ни было честолюбивых планах по покорению заклинательских высот и больше не высовывался. Обычно под таким напором жертва сдавалась быстро, после чего довольный Шэнь Цинцю оставлял её в покое: он не был кровожаден. Ему было вполне достаточно знать, что "птичке" подрезали "крылья" и больше она не взлетит, тыча в лицо учителю его собственным ущербным совершенствованием.
Но был один "птенец", который, несмотря ни на что, продолжал набирать высоту.
Ло Бинхэ.
На это юное дарование Шэнь Цинцю имел зуб с тех самых пор, как болван с Байчжань при взгляде на него небрежно бросил что-то про "недюжинный-талант-сразу-видно". Дело осложнялось ещё и тем, что учитель и ученик были чем-то неуловимо похожи: в Ло Бинхэ Шэнь Цинцю словно видел своё отражение. Только в отличие от него самого - озлобленного и одинокого - сохранившее в сердце свет той любви, которой он был окружён, когда рос.
Осознание этого приводило владыку Цинцзин в бешенство: он как с цепи срывался, когда дело касалось мальчика. Но тот, несмотря на все попытки учителя испортить ему жизнь, держался с упрямством, свойственным самому Шэнь Цинцю, и продолжал гнуть свою линию, не ломаясь под сыплющимися на его голову ударами судьбы.
"Ну, упрямец, погоди у меня!" - желчный горный лорд твёрдо решил превратить жизнь раздражающего мальчишки в ад. Коли уж он сам потерпел по жизни поражение, то и мелюзге всякой нечего звёзды с неба хватать. А то - ишь!
Однако ему лучше других следовало бы знать и давным-давно намотать себе на ус, что планировать что-либо было не в его интересах: Госпожа Фортуна никогда ему не благоволила и плевать хотела на все его планы, которые в конечном итоге всегда оборачивались против него самого.
Он не собирался вмешиваться. Он никогда не вмешивался, когда дело касалось избиения Ло Бинхэ Мин Фанем. Но в этот раз драка происходила на глазах у плачущей Нин Инъин: его младшая ученица была в том возрасте, когда безрассудство превосходит чувство самосохранения. Если она ввяжется в драку, защищая зверёныша, то может пострадать. Этого Шэнь Цинцю допустить не мог ни при каких обстоятельствах.
- За неуважение к старшим как этому мастеру следует вас наказать? - произнёс ехидный голос, и тут же на дорожку, петляющую средь бамбуковых стволов, царственно выплыл их величавый шицзунь собственной персоной.
В одночасье на опушке воцарилось молчание. Драчуны застыли как были: с занесёнными в воздухе кулаками, готовыми обрушиться на врага.
Первым отмер Мин Фань.
- Это всё он! Он первый набросился! - завопил он, обвиняюще ткнув пальцем в Ло Бинхэ, - И всё из-за паршивой нефритовой подвески, которую он таскает на шее: я ему глаза раскрыл, что это подделка, а он...
Тяжёлый кулак младшего ученика Цинцзин с силой впечатался в лицо Мин Фаня, заставив того отлететь. Это было неслыханно для обычно кроткого зверёныша, избегающего давать сдачи, боясь в очередной раз навлечь на себя гнев Шэнь Цинцю.
Нин Инъин рванулась вперёд и распахнула руки, закрывая собой Ло Бинхэ, хотя ростом была едва ли выше него: - Шицзунь, а-Ло ни в чем не виноват! Он защищал меня от Мин-шисюна!
Может Шэнь Цинцю и благоволил своему старшему ученику, но никто для него не мог сравниться с любимой ученицей: единственной, кому удавалось усмирить монстров в его мятущейся душе, заставляя проявлять человечность. Горный владыка вскинул бровь, вопросительно воззрившись на Мин Фаня. Тот разрывался между искушением ещё больше втоптать в грязь репутацию ненавистного шиди и собственным сердечным увлечением. В итоге сердце перевесило, и главный ученик Цинцзин, краснея, угрюмо сообщил, что шимэй говорит всё как есть. Но всё же ввернул шпильку, посетовав, что некоторые нерадивые зверёныши не в состоянии принять правду, если она не покрыта для них толстым слоем сахара.
Шэнь Цинцю успокоился. Мин Фань, очевидно, не врал. Кроме того, он явно сделал это из уважения к Инъин. А в её присутствии он не мог ничего сделать и с Ло Бинхэ.
- Позже этот учитель лично определит наказание каждому из вас. А пока отправляйтесь в главный зал и преклоните колени до возвращения этого мастера. Ин-эр, ты останься.
Ло Бинхэ замешкался, словно не желая уходить, но соученики утащили его вопреки его желанию: все знали, что с их шицзунем были шутки плохи.
- Ин-эр, ты можешь рассказать этому мастеру, что именно произошло?
Его жестокость по отношению к ученикам оставалась для учениц тайной за семью печатями - те не видели от учителя ничего, кроме доброты и заботы. И Инъин не была исключением. Она честно ответила: - Мин-шисюн купил для этой Инъин нефритовый кулон, но она не захотела его брать. Инъин-эр не любит получать ценные подарки просто так, без причины. Эта ученица сказала Мин-шисюну, что ей все равно больше нравится кулон а-Ло, хотя он и не показывает его другим. Мин-шисюн сорвал его с шеи а-Ло, сказав, что это подделка, и выбросил куда-то. Тогда а-Ло разозлился, и они начали драться...
Владыка Цинцзин про себя возмущённо послал жадному зверёнышу пару проклятий за то, что тот не мог, как нормальный человек, показать кулон его дорогой Инъин или просто отдать его ей, раз уж он ей так понравился. Когда речь заходила о его любимой ученице, он был исключительно предвзят.
Он погладил её по голове, успокаивая: - Этот мастер всё понял. Ин-эр свободна.
- Эта ученица хотела бы остаться, чтобы поискать кулон а-Ло и вернуть его ему. Похоже, он был очень важен для него.
Девушка настаивала, но учитель, взглянув на небо, понял, что вечереет и лучше не рисковать, не то Ин-эр, замешкавшись и увлекшись поисками, задержится допоздна.
- Этот мастер сам поищет кулон и вернет его. Как он выглядит?
Нин Инъин, широко распахнув глаза, смотрела на своего шицзуня и улыбалась.
- А-Ло будет очень рад, когда узнает, что шицзунь так заботится о нём! Подвеска - Гуаньинь, вырезанная из нефрита, на красном шнурке.
Он проводил её взглядом, и, едва только она скрылась из виду, тёплота и забота в его глазах сменились привычным льдом. Всё сказанное им до этого было лишь для того, чтобы утешить девушку. На самом деле он пальцем о палец не собирался ударять, чтобы найти паршивый кулон паршивого зверёныша. Он развернулся, намереваясь отправиться восвояси, как вдруг прямо перед ним что-то упало с ветки ближайшего дерева.
Бессмертный рефлекторно выбросил вперед руку и схватил падающий предмет. Разжав пальцы, он увидел на ладони тот самый кулон, о котором говорила Инъин.
Все мысли разом вылетели из головы Шэнь Цинцю. Он неверяще пялился на подвеску в своей руке. Никогда до этого он не видел кулон Ло Бинхэ, но узнал бы его из тысячи.
Он не мог точно вспомнить, как давно это было. Может быть, семь или восемь лет назад? Пальцы его дрогнули, когда он начертал невидимый символ на потертой резьбе. Если у Шэнь Цинцю и оставались какие-то сомнения, то они тотчас развеялись: кулон словно сбросил кожу, обнажив новый лоснящийся воском красный шнурок и сверкающий благородным блеском нефрит - не поддельный, а самый что ни на есть настоящий, превосходного качества. Для непосвященных глаз происходящее выглядело так, будто кулон, преобразившись до неузнаваемости, стал совершенно иной, новой вещью.