Work Text:
Запретный плод сладок.
Шэнь Цинцю точно знал, насколько, как-никак, этот плод манил его уже не первый год, такой близкий — протяни руку и прикоснись — и в то же время такой далёкий. Недосягаемый. Недоступный.
Слишком красивый, слишком правильный, слишком чистый… всего — слишком. От одной мысли, от одного взгляда на Лю Цингэ хотелось плеваться кровью от негодования. Хотелось сделать хоть что-то, чтобы стереть с его лица выражение брезгливого превосходства.
Например, накрыть его рот своим и целовать, целовать, пока не закончится дыхание у обоих. Например, намотать на кулак его волосы — некрасиво, низко и подло, совсем как всё, что он делал по мнению Лю Цингэ, — оттянуть назад его голову и заклеймить белоснежную шею укусом. Ярким, непристойно ярким, таким, чтобы его видели все.
Да, Шэнь Цинцю в совершенстве знал, что такое запретный плод, и насколько он сладок, пока таковым остаётся.
Между ними стояла стена, нерушимей которой не было ничего: стена из слов, что резали словно льдинки. Злых слов, полных ненависти и ядовитых лезвий.
«Я ненавижу тебя».
«Я убью тебя».
Стена из слов, полных лжи пополам с напоенной ядом правдой: Шэнь Цинцю не раз бросал их Лю Цингэ в лицо. «Я убью тебя» означало: «Я не позволю никому другому прикоснуться к тебе». «Я ненавижу тебя» следовало слышать как «я желаю заполучить тебя».
Однако даже если бы он знал, что можно, что в сердце Лю Цингэ могут расцвести те же чувства, что у него… нет, всё равно он никогда бы не осмелился облечь их в слова. Никогда не позволил бы другому мужчине прикоснуться к себе. Не показал бы слабости, не доверил бы спину…
…не смог бы доверить себя.
— …кто первый начал?! — гневно воскликнул Лю Цингэ, взмахнув рукой, чтобы обрушить на Шэнь Цинцю свой меч. — Ослеп ты, что ли?
С треском распахнув веер, Шэнь Цинцю прикрыл им лицо, чтобы скрыть искривившиеся от привычной душевной боли губы. Кто первый, кто первый… призрак был первым! Подумать только, уже изготовился вцепиться Лю Цингэ в спину когтями и загрызть его.
— Кто ещё тут ослеп, — неприязненно уронил он. — Промой глаза и очисти ци, чтобы не натыкаться на меня, как лишённый сил малолетний адепт.
Всё его тело ещё было сковано ледяным осознанием, что Лю Цингэ подставился так по-глупому, что его чуть было не ранили — и кто знает, насколько эта рана была бы серьёзна! А ещё, что важнее всего, как его можно было бы доставить обратно в школу для исцеления, и при этом не потерять лицо?! Не разрушить сложившуюся между ними смесь ненависти и отчуждения.
Если бы здесь хотя бы не было Шан Цинхуа! Без свидетелей Шэнь Цинцю мог бы сделать хоть что-то… найти незнакомого человека с повозкой и заставить его отвезти Лю Цингэ куда надо…
Этот самый Шан Цинхуа, будь он проклят, выбрал именно этот момент, чтобы вмешаться со своим, несомненно, очень ценным, но таким невыгодным Шэнь Цинцю мнением:
— Не ссорьтесь! — воскликнул он, отчего по спине Шэнь Цинцю потёк ручеёк холодного пота. — Шиди Лю, ты неправильно понял, на самом деле шисюн Шэнь…
Остановить его! Заткнуть любой ценой! В ужасе Шэнь Цинцю взмахнул рукой и послал в его сторону волну разрушительной духовной энергии, в самый последний миг изменив её направление. Шан Цинхуа ему не было жалко, подумаешь, адепт-снабженец, но вот Лю Цингэ не одобрил бы убийства.
Какое ему дело до того, что Лю Цингэ бы одобрил?! Шэнь Цинцю деланно безмятежно обмахнулся веером, прежде чем направить следующий удар на другого призрака. Ничего не случилось, он слишком много надумал.
Ничего не случится. Ничто не в силах — и не вправе! — поколебать ту стену из недобрых слов, что должна была отделять от него Лю Цингэ.
— Ты мне отвратителен, — прошипел он так тихо, чтобы, если что, начать всё отрицать, но вместе с тем быть услышанным.
Лю Цингэ внешне не отреагировал, но его спина заледенела, излучая тяжёлое, раздражённое негодование. Шэнь Цинцю позволил себе улыбнуться, стараясь, чтобы этого никто не заметил.
Так было правильно. Именно так всё и должно было оставаться.
И неважно, что руки у него всё ещё едва заметно дрожали.