Work Text:
Если верить тем сплетням, что неустанно крутятся среди придворных, словно молитвенный барабан, Абэ-но Сэймэй был столь же холоден и непоколебим перед лицом прелестных искушений и мирских страстей, как бронзовые статуи богов и бодхисаттв - хотя даже их безупречную красоту он мог посрамить, не прилагая усилий и не позволяя себе никаких вольностей, а просто сидя на месте. Говорили, что жар, который он воспламеняет в других, может сравниться лишь с его собственной ледяной отрешëнностью.
И пока Хиромаса краем глаза наблюдал за оммёдзи, ему пришло на ум, что ни один из тех людей, что пестовали эти неувядающие слухи, будто любимый сад, не переступал порога библиотеки. Или, по крайней мере, не заходил туда одновременно с Сэймэем.
Возможно, оно и к лучшему, решил Хиромаса. И невольно сглотнул, глядя, как Сэймэй перебирает его коллекцию свитков — если честно, весьма скромную коллекцию, которую Хиромаса хранил в своих покоях во дворце.
Длинные белые пальцы, наполовину скрытые краем густо-лилового шёлка, прошлись по всей длине футляра, прослеживая надпись, а потом принялись бережно стирать с него пыль, что скопилась за месяцы или даже годы забвения. Надо признаться, Хиромаса не увлекался чтением.
Изящная рука размеренно скользила вверх и вниз. Потом оммёдзи подцепил указательным пальцем закреплённый вокруг двух маленьких пуговиц шнурок, что стягивал горловину футляра, и начал его разматывать. Ещё немного — и футляр открылся, а находящийся внутри свиток мягко скользнул в подставленную руку. Сэймэй распустил завязки на самом свитке, и тот немедленно развернулся у него на коленях.
Тут Хиромаса осознал, что поставит себя в ужасно неловкое положение, если сию минуту не отведёт глаза от этого зрелища.
Но вместо этого его взгляд прошёлся по шее Сэймэя, по его лицу, по слегка приоткрытым полным алым губам, по длинными ресницам и блестящим глазам, что взирали на свиток с жадным нетерпением влюблённого, который впервые увидел сияющее лицо дамы своего сердца.
Теперь Хиромасе и впрямь пришлось отвернуться.
В конце концов, если поразмыслить как следует, это не было великой тайной. Сэймэй обладал не только непревзойдённым природным талантом, но и обширными знаниями, которые он откуда-то черпал. Хиромаса знал, что большую часть времени, которое Сэймэй проводил вдали от двора — тем самым заодно придавая себе ореол таинственности и отстранëнности, — он тихо сидел у себя дома в окружении бесчисленных книг и свитков с чашечкой вполне обычного зелёного чая или сакэ, в зависимости от настроения. Превыше всего Сэймэй ценил учёность.
На самом деле он ценил её так высоко, что при дворе едва ли нашёлся бы столь безнадёжный романтик, который смотрел бы на рукав своей возлюбленной, выскользнувший из-за полупрозрачной бамбуковой занавески, так, как Сэймэй мог смотреть на развернутый перед ним редкостный свиток.
Хиромаса знал, что сам никогда не распахивал шелка женщины с таким же захватывающим дух нетерпением и горящим от обожания взглядом, с каким Сэймэй разворачивал коллекцию древних китайских заклинаний.
Любая из придворных дам могла лишь мечтать встретить любовника, чьи глаза следили бы за ней в переполненном зале с такой же неутолимой тоской, с какой глаза Сэймэя взирали на собрания священных текстов монастырей и храмов, в которые он мечтал запустить свои крепкие ловкие пальцы.
Или, может быть, всё это было лишь игрой воображения Хиромасы.
В последнее время, когда речь заходила о Сэймэе, ему становилось сложно отделить воображение от действительности.
Пожалуй, зря он решил попросить сикигами, служебных духов Сэймэя, о помощи с небольшой весенней уборкой в дворцовых покоях, запоздавшей на несколько лет. Вместе с сикигами пришёл их хозяин — поначалу это казалось вполне безобидным, и лишь потом Хиромаса всерьёз задумался о том, что сикигами вообще-то не могут считаться за людей, и это означало, что Хиромаса и Сэймэй сейчас находятся в его покоях наедине, хотя, если вдуматься, они и так частенько оставались одни на веранде в доме Сэймэя, да и час петуха не мог наступить так быстро, ведь правда же?
Хиромаса крепко зажмурился и усилием воли заставил непривычно разбегающиеся мысли остыть. Ему ещё предстояло разобрать целую гору старых писем. Надо было сосредоточиться.
— Хиромаса, — позвал Сэймэй со своего места напротив полки со свитками.
— Д-да? — ответил он слишком громко. Глубокий, певучий и очень знакомый голос ни капельки не помогал ему расслабиться и думать о весенней уборке.
— Какой же у тебя тут интересный свиток.
— У меня? — Хиромаса рискнул посмотреть в его сторону и упёрся взглядом прямо в приоткрытые влажные губы. Как они могли выглядеть столь влажными и блестящими, даже когда не были смочены сладким сакэ, которое Сэймэй так часто пил вдвоём с Хиромасой?
— Полагаю, мне следовало ожидать, что у тебя найдется нечто подобное, — сказал Сэймэй. Его сияющие чёрные глаза не отрывались от развернутой бумаги, уютно лежащей на его рукаве и нежно удерживаемой лишь кончиками пальцев. — Но всё же... Какое тонкое мастерство.
— О. — Хиромаса понятия не имел, о чем говорит Сэймэй. Он даже не мог с уверенностью сказать, как и откуда к нему попали те немногочисленные свитки, которыми он владел. Вероятно, ему много перед кем следовало извиниться за одолженные на время, но так и не возвращённые книги.
Ресницы Сэймэя приподнялись, и теперь он смотрел прямо на него. Хиромаса почувствовал, что заливается румянцем до самой шеи.
— Какой это свиток? — сказал он, чтобы сказать хоть что-то.
Сэймэй ненадолго отнял руку от свитка, чтобы поднять отброшенный футляр и показать ему заголовок. К некоторому своему удивлению, Хиромаса действительно узнал это название — теперь, когда смотрел на футляр, а не на тонкие пальцы, что сжимали его.
— Ах, этот? Это подарок от близкого друга.
— Хм? — Сэймэй медленно приподнял одну бровь, пронзая его взглядом лисьих глаз. Почему здесь так жарко этим вечером? Не по-весеннему жарко, а ведь ещё даже сакура не отцвела... — Не будет ли слишком нагло с моей стороны спросить, ваша дружба и по сей день… всё так же крепка?
— Забавно, что ты спросил, — Хиромаса нахмурился, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях о старом приятеле, а не на том, что у Сэймэя из идеально гладкого пучка волос вот-вот выскользнет одинокая шелковистая прядка. — Наша дружба угасла вскоре после того, как он сделал мне этот подарок. Потом он ушёл в монастырь. Он всегда был очень заинтересован жизнью монахов и всё такое.
— Ясно, — только и сказал Сэймэй в ответ. Его взгляд снова обратился к свитку, и Хиромаса остался с невольным ощущением, что оммёдзи действительно видит больше, чем он сам.
— Раз он тебе так понравился, можешь забрать его себе, — сказал Хиромаса, поддаваясь сиюминутному порыву.
— Прошу прощения? — Сэймэй снова поднял глаза и впился в него неподвижным взглядом, от которого Хиромаса почувствовал себя кроликом в зубах у лисы.
— Тебе нравится этот свиток. Так ведь? — ответил он неуверенно. Для него эта вещь не была дорогой или памятной, и он не видел ничего плохого в том, чтобы уступить её тому, кто оценит её по достоинству. — Возьми его. Мне он всё равно не нужен.
— Почему же нет? — Глаза Сэймэя сузились, не позволяя ему отвести взгляд.
— Ну, — Хиромаса поëрзал на месте, краснея под пристальным взглядом, который непонятно чем заслужил. — Это просто некая сутра, разве не так? Она, наверное, будет интересна тебе или какому-нибудь монаху, но мне этот свиток в лучшем случае может пригодиться, чтобы прижимать бумагу при письме.
На лице Сэймэя не дрогнул ни один мускул, но в то же время Хиромаса мог поклясться, что его выражение неуловимо изменилось, сделавшись более лисьим, чем он когда-либо видел.
— Хиромаса, — сказал он осторожно и сел очень чопорно, держа открытый свиток на коленях и раскинув широкие рукава поверх бумаги, расписанной яркими красками. — Позволь полюбопытствовать: не спрашивал ли твой друг, что ты думаешь об этом свитке, после того как он подарил его тебе?
— М-м-м… Вообще-то, спрашивал, — Хиромаса снова заëрзал. — Как ты догадался?
— И что ты ответил ему?
— Что это было весьма поучительное чтение, разумеется, — Хиромаса попытался с вызовом вскинуть голову, но это не помогло: он всё равно чувствовал, что сбивается на оправдывающийся тон. — Так велит вежливость, разве нет?
— Ах. И ещё — что он наполнил тебя чистыми и благочестивыми мыслями, смею предположить, — сказал Сэймэй, и уголки его алых-алых губ слегка приподнялись — изящно и совершенно невыносимо.
— Что-то вроде того. Наверное. Разве это важно?
— Хиромаса, знаешь ли ты, что значит «кама»? — небрежно спросил Сэймэй, сворачивая свиток, лежащий у него на коленях.
— Чайник? Это кухонная утварь? — отозвался озадаченный Хиромаса.
— Слово пришло из санскрита и используется в индуизме, буддизме, джайнизме и других религиозных учениях и их текстах. По сути, оно обозначает одну из четырёх целей человеческой жизни, согласно некоторым религиозным школам и традициям.
— О, неужели? — выговорил Хиромаса чересчур оживлённым тоном. Он подозревал, что его глаза уже теряют осмысленное выражение от одного только упоминания санскрита или религии.
— Оно означает желание. Влечение. Жажду, — произнес Сэймэй, выделяя каждое слово. Голос его звучал тихо, неестественно яркие глаза снова впились в Хиромасу.
— Что? — Хиромаса нахмурился.
Свиток, что покоился на коленях Сэймэя, снова развернулся. Один его конец остался в уверенной хватке Сэймэя, а украшенный узором стержень, на который был намотан другой конец, покатился вперед. Несколько раз он отскочил от татами, широко раскрывая свои секреты, пока наконец не докатился до Хиромасы, где и замер, уткнувшись в его колени.
Глаза Хиромасы распахнулись, когда он увидел сцену за сценой яркие картины, изображающие «желание, влечение, жажду», что простерлись между ними ясной обжигающей дорожкой.
Всё его тело вспыхнуло невероятным жаром, стук сердца отдавался в ушах гулом храмовых колоколов, а в голове вдруг стало пусто, как в промежутках на свитке, отделяющих одно желание от другого, и от следующего, и от следующего…
— Ты всё ещё уверен, что хочешь подарить мне этот свиток, Хиромаса? — донёсся до него певучий, глубокий, желанный голос Сэймэя.
Их глаза встретились снова, и Хиромаса забыл как дышать.
— Потому что я должен предупредить тебя: я дорожу своими подарками. И я твёрдо намерен изучить этот подарок до мельчайших подробностей вместе с человеком, который мне так щедро его преподнёс.
Миг - и Хиромаса сорвался с места, взмахнув шёлковыми рукавами, беспечно топча босыми ногами и лепестки отцветающей сакуры, и раскатанную дорожку свитка.
На другом конце его ждали распростёртые руки Сэймэя.