Work Text:
Сатору помнит, какими горячими бывали губы Сугуру поутру: как нежно и лениво он целовал, проснувшись.
Сатору хранит в памяти каждую мелочь: мелодичный смех, признание, любимое блюдо и песню, болезненные темы и самые глупые шутки, над которыми они вдвоём смеялись до слёз.
Говорят, всё приедается, пока ты владеешь этим, и становится важным только при утрате. Сатору ценил каждое мгновение с самого начала.
Строгость и непоколебимую вежливость, идейность и доброту, взгляды, рассуждения, характер и красоту. Густой шёлк волос и нежные ладони.
Иногда казалось, что Сугуру, когда приходится, даже дерётся с ним из уважения.
Их бесконечные драки, разговоры и разногласия, дававшие Сатору столько вдохновения и сил, сколько не видел мир.
Когда они только познакомились, Сатору с ума сходил от немногословности нового знакомого. Он пытался разговорить его, но это было трудно, потому что общих тем у них практически не было — детям разных миров сложно понять друг друга. Но поняв, что Сугуру взахлёб читает любую попавшуюся под руку книгу, Сатору сначала подсунул ему одну, затем — вторую, а потом начал таскать экземпляры из фамильной библиотеки. Если бы его поймали, влетело бы по самые ушки. Но это был ключ к дружбе с Сугуру, прочитавшему в конечном счёте почти вдвое больше самого Сатору.
— Где ты её нашёл?
— В городской библиотеке стащил.
Сугуру громко цокал — было ясно, как день, что такое в городских библиотеках не лежит.
— Ты читал её сам?
— Скучно. Перескажи мне.
Сугуру страшно округлял глаза, а Сатору смеялся. И слушал пересказ.
Непонимание, грубость, нежность, и радость, и страх, обида, единение — они разделили тысячи мгновений.
Сатору смотрит на Сугуру. Тело бьёт мелкой дрожью. Как он посмел допустить это? Паника волнами накатывает к груди, топит сковавший его до этого лёд.
Первым, кто признался, был Сугуру. Конечно, Сугуру — Сатору бы никогда не сделал этого сам. Он и понял-то, что чувствует то же самое, только когда услышал эти слова. Неожиданно и страшно. Сатору рассмеялся в ответ на признание, но Сугуру знал его — видел насквозь нагишом, видел без оболочки тела, — и улыбнулся своей понимающей улыбкой. Сатору так и не хватило смелости вернуть признание.
Сколько слов он не сказал, хотя должен был?
Он тянется к Сугуру и заключает его в объятия, вжимается лицом в его волосы и вдыхает их запах, даже сейчас знакомый.
Сатору смеётся, хотя глаза жжёт. Он опускает взгляд на свои руки, сжимает и разжимает кулаки, прижимает ладони к ещё тёплому телу и силится осознать, как они смогли расправиться с лучшим человеком, которого он знал.
Но ведь он давно стал опасен? Он угрожал жизни его учеников, его невинных детей, которым он пообещал защиту и поддержку, у него не оставалось выхода, теперь — нет.
Глухая злость поднимается к горлу и зажимает в тиски. Не будь он Сатору Годжо, пришлось бы ему делать этот выбор? Будь он кем-то другим, не скованным предназначением и обязанностями, вменёнными ему не по доброй воле.
Не было бы никчёмных подростков, не способных защитить себя самостоятельно. Пусть один из них и держался наравне с Сугуру.
Почему это обязательно должен был быть именно он? Сугуру был куда смелее: он смог встать и пойти в противоположном ото всех направлении — и даже не позвать Сатору с собой. Оставлял ли он ему право выбора, как не делал никто прежде, или впервые решил промолчать и надеялся не услышать его шаги за спиной?
Лиловый закат догорает в воздушных облаках, нежный и ласковый, безразличный.
Сатору смаргивает злые слёзы, сжав зубы, челюсть дрожит. Беспощадно красивый даже сейчас, Сугуру лежит в его руках, безмятежный и мёртвый. Сатору проводит ладонью по его щеке, гладит большим пальцем кончик носа.
Однажды у них случился нешуточный спор — один из множества, что между ними происходили. Сатору ненавидел такие разговоры, Сугуру — считал важными. Они говорили о смерти. Сугуру думал, что умереть, выполняя свой долг, — высшее благо и честь. Сатору высмеял его, разумеется, сгорая от ярости. Мало чести в глупости быть убитым.
Но в лице Сугуру было что-то, что заставило сердце Сатору смягчиться.
— О, так ты…
— Смерть короны не снимает, Сатору.
Они обменялись обещаниями найти друг друга в следующей жизни. Сатору бы рассказал, в какой степени это ущербно, не будь занят полным глубокого доверия поцелуем. Видят боги, Сатору любил всем собой.
Это было важное обещание. Об этом он тоже не сказал.
Сатору убирает с лица Сугуру пряди волос.
Сугуру больше никогда не посмотрит на него своими прекрасными глазами, никогда не озвучит своё мнение и не одёрнет Сатору, когда его снова занесёт. Это всё было важно. Сатору всегда ценил, но никогда не говорил об этом вслух.
Могли ли сотни тысяч не произнесённых слов что-то изменить? Был ли у них шанс?
Теперь коснуться Сугуру так, как раньше, невозможно, но кто запретит Сатору вспоминать?
— Сейчас я отпущу тебя и сделаю то, что нужно, — сипло шепчет он.
Сатору никогда больше не позволит юному сердцу отчаяться. Каждый из его студентов получит столько внимания и слов поддержки, сколько Сатору сможет дать.
— Жди меня.
