Work Text:
Большой палец с тёмным лаком на ногте прижат к тонкому бледному запястью. Считает пульс, которого нет.
«Он мёртв», — хочет прервать это бессмысленное действие Сасори, но всё же молчит. Это не его дело.
Худой мальчишка, по недоразумению получивший титул Пятого Казекаге, преставился ещё во время извлечения Биджу, и Дейдаре это тоже прекрасно известно. Но он всё равно сидит на груди трупа, широко расставив ноги, и украдкой пытается нащупать тепло жизни, которая давно уже ушла. Сасори внимательно разглядывает своего напарника, а тот напряжённо застыл с неестественной ухмылкой на лице, и о чём он сейчас думает — тайна за семью печатями.
То, что осталось от левой руки подрывника, безвольно висит плетью, и на разорванном рукаве плаща кровь давно засохла бурыми пятнами, нарушающими своим уродством гармонию шелковой ткани и ровных строчек швов.
Недолговечность, увядание и ломкая беззащитность тела — вот чем человек платит за нелепую возможность с гордостью говорить, что он живой.
Сасори знает: в один прекрасный день Дейдара всё поймёт о своих идеалах, но сейчас он ещё слишком молод, чтобы видеть в зеркале своё безрадостное будущее. Однажды он пожалеет, что так хрупок, что не может оградить себя от течения времени силой настоящего искусства. Но будет уже поздно. Человеку свойственно верить, что он всё успеет, вот только он в этом ошибается.
Если бы песок юного Казекаге оторвал руку ему, Сасори, то он бы просто прикрутил себе новую и даже не запачкал бы одежду кровью. Кровь — это признание поражения, это осознание своего бессилия. Это жизнь, вытекающая из тела.
Дейдаре однажды придётся потерять всё, чтобы наконец-то признаться, что он проиграл. И что Сасори — выиграл.
В деревянном отполированном корпусе, в заботливо смазанных шарнирах и легко заменяющихся деталях нет несовершенства, которым страдает человечество. В Сасори давно нет боли — ни физической, ни душевной, как нет и сожалений или страхов: все бесполезные метания и сомнения, присущие людям, он похоронил вместе с той непрочной оболочкой, что сейчас так подводит его напарника.
Дейдара мог последовать пути своего Мастера, мог обрести бессмертие и избавиться от мучений, но не захотел. Сказал, что лучше он разорвётся на мелкие частицы, чем превратится в куклу, которая не помнит, каково это — дышать полной грудью. Словно в воздухе есть что-то по-настоящему стоящее, достойное того, чтобы за него бороться.
Глупец. К чему его привело отрицание искусства вечности?
Лишь к тому, что теперь он сидит на коченеющем трупе и пытается уловить стук сердца, которое остановилось навсегда. Должно быть, Дейдара только сейчас начал понимать, как быстро всё заканчивается, и как беззащитно обыкновенное тело перед настоящей силой и чужой злой волей. Должно быть, именно эта мысль и заставляет его теперь надеяться, что мертвец поднимется на ноги.
Сасори знает: Дейдаре не жаль Гаару — Дейдаре жаль лишь себя самого, такого же слабого и уязвимого, как и этот умерший юнец. Сасори раздвигает свои деревянные губы в циничной усмешке, вот только напарник этого не замечает: Хируко надёжно скрывает остатки эмоций своего владельца, хранит их в отполированном панцире, не предаст. Всё, что могло по-настоящему откликнуться в сердце Сасори, давно похоронено вместе с ненужной оболочкой, мешком кожи, костей и мяса, который сгнил бы слишком быстро. И не дожил бы до вечности.
Большой палец с тёмным лаком на ногте прижат к тонкому бледному запястью. Считает пульс, которого нет.
— Он мёртв, — не выдержав, говорит Сасори, чтобы наконец-то прервать это бессмысленное действие.
Дейдара, застигнутый врасплох, резко отдёргивает свою руку, прячет её в карман плаща.
И цедит, ухмыляясь:
— Не только он, Сасори-но-Данна, не только он.
Сасори знает, что этот выпад тоже не имеет смысла, ведь Дейдара за ним всего лишь пытается скрыть свою растерянность, хочет казаться взрослым и невозмутимым. Глупец.
Каменный пол пещеры неожиданно содрогается от взрыва снаружи — сработали печати, а значит, враг уже здесь. Девятихвостый сам пришёл в ловушку, в которой его ждут два члена Акацуки, один из которых не умрёт никогда, а второй — умрёт очень скоро, ведь он слишком слаб и беспомощен перед настоящей силой.
И чужой злой волей.
Ухмылка на губах Дейдары превращается в оскал, когда вход в пещеру обрушивается, впуская внутрь группу людей.
Медленно бьющееся в стеклянной колбе сердце пропускает один удар. Сасори машинально, по памяти мозга, открывает рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха в лёгкие, которых у него давно нет. Он десятилетиями не нуждался в кислороде, но сейчас он до спазмов в неподвижном горле хочет наконец-то почувствовать, как холодный поток проникает в кровь и даёт возможность жить дальше. Вот только в деревянном, идеально отполированном корпусе и заботливо смазанных шарнирах воздуха нет. И быть не может.
Вечность обещала ему своё совершенство, вечность убеждала его в его правоте. Она клялась ему, что когда уйдут все, он, Сасори, останется.
Бабушка Чиё стоит напротив него и видит его насквозь — Хируко не спасает от её проницательного печального взгляда. Она жалеет его, она скорбит по нему, словно он давно мёртв, и сейчас она пришла к его могиле.
Не только он мёртв, Сасори-но-Данна, не только он…
Дейдара слишком молод и глуп, чтобы осознать главное. Дейдара слишком беззаботен и поверхностен, чтобы быть правым.
Но Сасори смотрит в глаза единственного родного ему человека, а стеклянная колба едва не трещит, ломаясь от давления истерично застучавшего сердца.
Сасори вдруг понимает, что в тот день, когда он похоронил своё тело, он сам себя обманул: нельзя избавиться от всего, что тянет к земле и заставляет умирать от боли, до тех пор, пока бьётся сердце. Нельзя быть свободным в бессмертии, пока внутри остаётся хоть что-нибудь из плоти и крови.
Вечность не должна быть такой.