Work Text:
Первое письмо легло на рабочий стол Гаары через месяц после того, как он вернулся в Сунагакуре с того света.
Одинарный лист в стандартном белом конверте без обратного адреса, он ничем не отличался от остальных, и Гаара взял его в руки машинально, перебирая свою почту.
Пляшущие на бумаге крупные иероглифы сложились в насмешливо-фамильярное «Джинчуурики, я слышал, ты воскрес? Не ожидал от тебя такого, ты и до того, как я тебя забрал, выглядел как мёртвый, честно говоря. А ты оказался живучим»
Он без раздумий смял эту нелепую записку и выбросил в корзину.
Да, Гаара выжил.
И Дейдара, как выяснилось, тоже.
***
Второе письмо пришло ровно через неделю. Точно в таком же белом конверте без адреса отправителя на точно такой же бумаге, и написано оно было точно таким же беглым, но уверенным почерком.
«Джинчуурики, а что есть там, за чертой? Ты встретил своего неадекватного отца и надрал ему задницу, отомстил за все бессмысленно прожитые годы? Успел? Или этот Девятихвостый своим визгом заставил тебя вернуться слишком быстро?»
— Не было там ничего, одна темнота! — раздражённо бросил Гаара в тишину пустого кабинета и порвал письмо на мелкие кусочки.
Сотни клочков бумаги полетели в мусорную корзину, а Гаара невольно выглянул в окно — но небо Суны оставалось ярко-голубым, прозрачным, чистым.
В нём не парили птицы, несущие с собой смерть.
***
«Казекаге, а мне, к слову, понравился бой с тобой. Ты — мой антипод, полная противоположность меня: статичный, неэмоциональный стратег, а я вот тактик, люблю импровизацию. Мне в тот момент казалось, что я с самим собой сражаюсь, со своим альтер-эго. Это было забавно. А ты скучаешь по битвам с достойными противниками?»
Гаара не скучал по битвам — он скучал по покою, который ему на посту Казекаге мог только сниться.
Но в этих словах была своя доля правды: Гаара в ту ночь, когда они столкнулись на крыше, тоже почувствовал интерес к Дейдаре как к сильному, умному сопернику. Если бы ещё и удалось победить этого Акацуки, вспоминать о нём было бы приятнее.
— Не пиши мне больше, — велел он белому листу с крупными иероглифами и неаккуратными кляксами на полях.
Вот только бумага не была разумным существом, чтобы услышать его, и полетела в груду другого мусора.
Там ей и место.
***
«Казекаге, как ты целыми днями сидишь в своём кабинете? Неужели не надоедает? С ума же можно сойти от такой работы! То ли дело миссии… Новые местности и вызовы, азарт и предвкушение победы… Не представляю, как тебе не скучно от твоей жизни. А она ведь течёт так быстро, знаешь…»
Гаара держал в руках очередное письмо, и у него ныли плечи — он в первый раз ощутил, как устал от своего неподвижного рабочего ритма. Он думал о том, что ему тоже стоит изредка выходить на миссии — за азартом и предвкушением победы. За дыханием жизни, которая проносится за его спиной, пока он вчитывается в бесконечные отчёты.
Он аккуратно сложил письмо обратно в конверт и отодвинул на край стола, чтобы выкинуть его позже.
Но сперва — перечитать.
***
«Казекаге, я видел тебя позавчера, ты был с братом и сестрой. Ты ходишь на миссии?
Ты возмужал, знаешь? Стал шире в плечах и выше, но всё равно похож на мертвеца. Тебе не хватает энергии, искры.
Ищи её. И выходи на солнце хоть иногда, таких бледных, как ты, только в гроб кладут»
Гаара действительно сегодня вернулся с удачной миссии, и потому у него было отличное настроение. Он сидел в своём кресле, сжимая белый лист, и улыбался неуместной, неловкой заботе, мелькнувшей в коротком «выходи на солнце» и спрятанной за грубоватым сравнением. Было очень странно и нелепо слышать такие слова от нукенина, который едва ли отличался сентиментальностью. Наверно, от этого строчки казались особенно забавными.
И где-то под рёбрами слабо царапало нелогичное сожаление о том, что Дейдара находился рядом — но не подошёл, не передал ни одно письмо лично. Но это было бы слишком глупо, конечно.
Конверт он положил в ящик стола и прикрыл стопкой договоров.
«Ты возмужал».
***
«Казекаге, представляешь, сегодня я проснулся среди ночи, потому что мне приснился наш с тобою бой. Это до сих пор одно из моих любимых воспоминаний о победах. Ты был моей первой крупной миссией в Акацуки, я боялся провалиться, это ведь так стыдно. Но я выиграл, повезло.
Мы встретились с тобой на той крыше, снова. Ты стоял надо мной, сложив руки на груди, а я, как и тогда, на мгновение растерялся, ведь ты обнаружил меня слишком быстро, я не был к этому готов.
Во сне я слышал хруст своих костей, когда ты отрывал мне руку, так реалистично, словно переживал это заново.
Кстати, скажи мне, почему ты всего лишь покалечил меня, но не убил? Ты пожалел меня?
Жалость — это не то качество, которое ценится в нашем мире. Не жалей больше никого, Гаара.
Иначе тебя вновь убьют. Кто знает, может, ты больше и не оживёшь»
Лист бумаги слегка помялся, а в левом нижнем углу была штрихами нарисована миниатюра: фигура человека на платформе из песка.
Гаара задумчиво потирал нос, разглядывая рисунок: он впервые увидел себя со стороны, глазами противника. И было что-то в его собственном изображении цепляющее взгляд, словно Дейдара заметил в нём какую-то деталь, никогда не отражавшуюся в зеркале.
И знать бы, какую именно.
Но Гаара не знал.
Он действительно пожалел Дейдару тогда, хотел лишь обезвредить, надеялся, что без одной руки тот не сможет складывать печати.
Убийства давно перестали казаться ему возможностью доказать своё право на уважение и признание окружающими, и он сознательно сохранил Дейдаре жизнь. Собственное милосердие обернулось для него поражением.
Но сейчас он об этом не сожалел, ведь каждый человек нёс в себе свет — пусть порой и слишком тусклый. Если бы Дейдара позволил ему объяснить это, может, всё сложилось бы иначе.
Вот только Дейдара не давал ему шанс: на этом конверте, как и на всех предыдущих, указывался адрес лишь Гаары.
«Здравствуй, Дейдара. Если когда-нибудь я смогу отправить тебе это письмо, то я хочу, чтобы ты знал: нет ничего рокового или постыдного в жалости. Может, ты не так понимаешь это слово?
Жалость — это не слабость человека, который её проявляет, а его попытка встать на чьё-то место, пережить чувства другого. Мы ведь все ошибаемся порой? Я это знаю по своему опыту, я пойму тебя.
Приходи ко мне, я думаю, мы сможем поговорить. Ты ведь чувствуешь себя одиноким, иначе ты бы не писал письма чужому для себя человеку. Я тоже знаю, что такое жить без возможности к кому-то обратиться, поверь мне.
Ты выговоришься, а я тебя выслушаю. Ты только приходи, хорошо?
Нам есть что обсудить.
Я буду ждать»
Это письмо, составленное за десять минут с множеством помарок, он переписывал четыре раза. А потом положил его в конверт вместе с письмом Дейдары — отправить его было некуда.
Дейдара, должно быть, ещё был не готов к диалогу.
***
«На днях я вновь видел сон о тебе. Только это был не бой, не воспоминание: мне снилось, как ты пишешь мне ответное письмо. Ты забавно морщил нос, тихо ругался и зачёркивал строчки. Наверно, они тебе не нравились, наверно, ты хотел сказать что-то другое. Я, когда пишу тебе, обычно составляю несколько вариантов текста — мне сложно собрать мысли в кучу сразу. Иногда я завидую тебе, ты ведь человек спокойный, последовательный, я уверен, тебе было бы проще всё это.
Гаара, а ты писал мне хотя бы раз? Ты нашёл бы что-нибудь, чем хотел бы со мной поделиться? Может, читая мои письма, ты споришь со мной? Или соглашаешься? Что находит отклик в тебе? Вспоминаешь ли ты о нашем сражении, стало ли оно значимым для тебя?
А может, ты просто разрываешь конверты, даже не открывая их. Я ведь не знаю.
Пусть это останется тайной для меня»
Он сидел в своём кабинете до поздней ночи, перечитывая неровные строчки десятки раз, мысленно обращаясь к Дейдаре, взывая к нему.
«Скажи, где ты, я приду, я отвечу на все твои вопросы, только скажи мне, где я могу тебя найти?»
Лишь когда часы пробили три, он сложил письмо обратно в конверт и, ни на что не надеясь, перевернул его — в сотый раз за этот день.
Но обратного адреса не было. Как и девяносто девять раз до этого.
Как и всегда.
***
«Красивая у тебя всё-таки страна, Гаара. Я проходил по пустыне вчера — всего лишь по пути, не переживай, я не причинил вреда твоим землям и людям.
Величие бесконечного океана песка завораживает. Я хотел остаться там до утра, но дела торопили.
Послезавтра будет полное лунное затмение. Ты выйди за пределы Суны, посиди в пустыне. В нашем мире столько техник, что иногда они кажутся волшебством, а на самом деле единственное по-настоящему стоящее волшебство — это природа.
Когда луна скроется на несколько мгновений и уронит темноту на землю, ты вспомни о том, как прекрасна эта планета. Знаешь, мы ведь её никогда не догоним, не дорастём до неё, не поймём. Никакие техники не помогут нам приблизиться к её совершенству.
Посмотри на лунное затмение, Гаара, оно того стоит. Я в это время буду очень далеко, но небо ведь одинаковое над всеми.
Надеюсь, тебе понравится»
Гаара сидел на остывающем песке и перечитывал скачущие строчки, написанные знакомым размашистым почерком, мысленно отсчитывая минуты до затмения.
Когда луна скрылась в непроглядной тени, он почувствовал прежде неведомое ему ощущение единения с кем-то, кто был за сотни, а может, за тысячи километров от него. Ведь Дейдара тоже сейчас где-то стоял и смотрел вверх.
«Я надеюсь, тебе понравится».
— Мне нравится, — улыбнулся Гаара чёрному небу. — Мне очень нравится.
Слегка мятый листок грел пальцы, и ему отчаянно хотелось в этот момент сжимать в руках не бездушную бумагу, а чью-то тёплую ладонь.
И видеть совершенство мира, которое никогда не получится понять до конца.
Лишь наблюдать.
***
«Правда ведь, оно было великолепно, Гаара? Я смотрел в небо, а видел почему-то тебя, как ты сидишь на песке, задрав голову, и улыбаешься. В этот момент мне казалось, что одиночество — это всего лишь слово, набор звуков и штрихов. И не имеет смысла.
А после затмения *зачёркнуто* а впрочем, ладно, я могу это написать.
Мне снилось, что я целовал тебя, и у тебя были очень мягкие губы. Я не хотел с тобой расставаться, не хотел просыпаться, но пришлось.
Знаешь, Гаара, нет ничего лучше, чем письма без обратного адреса. Это крик в пустоту, который не отзовётся эхом. И можно кричать всё, что угодно.
Разорви это письмо и забудь»
Гаара сидел на полу в своей спальне и в очередной раз вчитывался в эти слова, с трудом понимая их значение. Он пробегался взглядом по строчке «целовал тебя, и у тебя были мягкие губы». Он водил кончиками пальцев по своим губам, но они были сухими, шершавыми, вовсе не мягкими. Он ловил себя на желании не разочаровать — и огорчался тому, что неизбежно разочаровал бы, если бы Дейдара попытался воплотить свой сон в реальность.
А может, всё ещё можно было изменить.
Может, он успеет стать другим до того, как Дейдара наконец-то напишет обратный адрес на стандартном белом конверте.
***
«Знаешь, на днях я завершил работу над одной техникой, но пока использовать её не могу, она ждёт своего часа.
Я не хотел бы показать её тебе, будь очень далеко, когда я её применю. Я постараюсь предупредить тебя.
А может, она и не пригодится, кто знает?
Мир меняется так неуловимо, но неизбежно, а мы этого не замечаем. Всё, что казалось важным, потеряет свою значимость. И тогда мы станем свободными.
Гаара, когда в моём небе взойдёт багровая луна, я найду тебя, и всё будет по-другому, я обещаю тебе.
Ты ведь не боишься, Гаара?
Не скучай. Я всё исправлю, обещаю. Я либо исправлю — либо умру. Я не люблю половинчатые решения, не хочу компромисса. А ты?
Я надеюсь, что всё получится. Не грусти, мы встретимся под багровой луной»
Это письмо Гаара носил во внутреннем кармане своего жилета уже второй месяц. Оно было последним.
Должно быть, Дейдара не смог что-то исправить.
Должно быть, что-то пошло не так.
От Дейдары осталась лишь воронка радиусом в десять километров, стопка писем и тянущая боль под рёбрами.
Ощущение потери чего-то так и не найденного, промелькнувшего кометой над головой или лунным затмением, закрывшим собой свет.
Мир изменился, как и обещал Дейдара. Земля дрожала в ужасе перед грядущей войной, а Гаара думал лишь о том, что сам он уже проиграл — без права сдаться на милость врага и попросить пощады.
Гаара носил во внутреннем кармане последнее письмо Дейдары уже второй месяц.
И каждый вечер смотрел в небо в надежде увидеть багровую луну.
Но луна оставалась серебристой.
Пока.