Work Text:
Сугуру заебался.
Эта мысль — «Как же я заебался» — крутилась в его голове бегущей строкой уже… Сколько? Месяц? Два? Как будто бы он не помнил своей жизни без ощущения всепоглощающей, выматывающей усталости. Такой, от которой болело тело, и тяжёлый влажный туман плыл при любой попытке напрячь мозги.
Возможно, работа с людьми — это не его.
Но как упорно все вокруг убеждали: Сугуру, ты такой вежливый и приятный, тебе только с людьми и работать. И он в это поверил. Его действительно все и всегда любили с самого детства. Уж непонятно, дар это или проклятие.
И поначалу всё действительно было неплохо.
Он улыбался, запоминал наизусть заказы, ничего и никогда не путая, беседовал с постоянными гостями, получал отличные отзывы на свою работу. Его даже в рекордный срок повысили до старшего официанта.
А потом…
Потом Рико, его напарница, принесла недостаточно горячее блюдо одному пьяному уроду, и этот кусок дерьма пообещал разбить ей об голову бутылку. Когда Сугуру попросил мужика удалиться, тот полез в драку. Сатору у себя под барной стойкой нажал на тревожную кнопку, прежде чем кинуться на помощь, но ни он, ни полиция не успели, прежде чем пролилась кровь. «Розочкой» ублюдок порезал Сугуру рубашку и кожу на груди, а потом попытался воткнуть стекло Сатору в шею.
Это произошло так быстро, что было толком не разобрать, кто и как действовал, что, впрочем, не мешало потом Сугуру бессонными ночами составлять в мозгу раскадровки и проживать те события заново.
Мужик был сильно пьян, поэтому они быстро скрутили его и отделались малыми потерями, но что-то надломилось в Сугуру в тот вечер.
Он уже никогда не воспринимал свою работу так, как раньше.
Рико уволилась одни днём, не забрав вещи из шкафчика.
Но смены продолжились: ресторан открывался, меню разносились, заказы принимались, блюда готовились.
Гости…
Гости приходили.
С утра Сугуру смотрел на залепленную пластырем шею Сатору, ощупывал грудь, а потом искал в глазах всех гостей ту самую гниль, которую он заметил у ублюдка, лишившего его спокойного сна. И самое ужасное — он находил. У матерей с детьми, у хохочущих компаний девчонок, у напряжённых студентов с конспектами, у парочек на неловких первых свиданиях.
У всех.
В ту злополучную ночь за Сатору приехала машина из тех, что по его собственному району не ездят, и Сугуру спросил, зачем Сатору работает барменом. «По приколу», — ответил он, пожав плечами.
Так вот Сугуру больше не видел прикола.
Ни в чём.
Стало тяжело вставать с постели по утрам. Завтраки, обеды и ужины пропускались сами собой. Как и лекции, на которые Сугуру раньше старался даже не опаздывать. Его не радовали встречи с друзьями, которые он отменял и отменял, и отменял. Он не смотрел сериалов или аниме и не читал книг, предпочитая в свободное время просто лежать. Он видел, что выглядит плохо, и почти ничего не чувствовал по этому поводу.
Казалось, что он уже на дне, но разве не должно оно ощущаться чем-то твёрдым под спиной? Нет, Сугуру находился в свободном падении, ничего вокруг себя не видя и не слыша.
В один прекрасный день он по привычке выслушал заказ, не записывая в блокнот, и через пару шагов от столика понял, что не запомнил ни одного пункта. Впервые.
— Тебе бы в отпуск, чувак, — сказал Сатору, когда Сугуру с позором вернулся к терминалу и стал карточкой вбивать заказ.
— На том свете отдохну, — мрачно ответил Сугуру. Он не представлял, что будет делать в отпуске. То же, что и в выходные — смотреть в стену и мечтать тихо умереть?
— Люблю тебя за твой чёрный юмор и неистребимый оптимизм.
Дело в том, что где-то на втором месяце совместной работы Сугуру перестал сопротивляться и принял тот факт, что этот совершенно невыносимый, ужасно раздражающий, ничего не знающий о личном пространстве странноватый парень поразил его прямо в сердечко. Сначала они много цеплялись друг к другу, как два беззлобных, но активных щенка, но потом сработались так, что даже администратор Юки поглядывала на них с хитрой улыбкой. Как будто, не задавая вопроса, отлично знала, что у них за типаж.
Типаж Сугуру носил узкую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, нелепые чёрные очки и криво повязанный на бёдрах фартук, его причёску хотелось то ли пригладить, то ли растрепать ещё сильнее, а на бейдж к фамилии — приписать что-то вроде «несносный».
Возможно, из этого могло бы что-то получиться, если бы не…
Так вот сейчас Сугуру был настолько опустошён, что не мог найти в себе даже той искры влюблённости, которая заставляла его бежать на работу и на секунду останавливаться, чтобы перевести сбившееся дыхание, прежде чем открыть двери и снова увидеть улыбающегося Сатору.
Увидеть и улыбнуться в ответ, чувствуя как земля уходит из-под ног и растворяется весь окружающий мир, чтобы оставить только яркие глаза и заразительную улыбку.
— Как насчёт сходить в кино? — спросил Сатору в ту смену. — Только ты, я и наши липкие от попкорна руки, расстёгивающие штанишки в темноте последнего ряда.
Шуточки эти… Сугуру окончательно перестал понимать, как на них реагировать. Он помотал головой, потому что в горле стоял тяжёлый ком, который никак не получалось сглотнуть. Сатору не мог говорить серьёзно. Не теперь, когда Сугуру превратился вот в это.
А под конец смены Сугуру поймал Юки в подсобке.
— Я хочу уволиться, — сказал он сразу, чтобы перекрыть все пути к отступлению.
— Скажу сразу, мне это не нравится. Ты мой лучший сотрудник.
— Лучший? — вяло переспросил Сугуру. Он сомневался во всём в данный момент, особенно в себе. — Сатору очень любят гости.
Юки фыркнула.
— Сатору мешает коктейли по настроению, а не по рецептуре, из-за чего меня регулярно ебут проверки — у нас то сиропа недостача, то ликёра, то водки. Если бы не знала его лучше, думала бы, что он хлещет водку под стойкой. Но он скорее Блю Курасао и коктейльные вишни будет пиздить.
Сатору пиздил. Блю Курасао — не водку. И особенно — коктейльные вишни.
— Он креативный, — также бесцветно ответил Сугуру. Креативный… И такие вещи выделывает с шейкером, что дух захватывает и хочется, чтобы вот так же схватил за грудки и вытряс всю душу.
— Нужно больше денег?
Она напирала и почти загнала Сугуру в угол, заставляя отступить к швабрам и вёдрам. Запах чистящих средств щекотал ноздри, и Сугуру чихнул.
— Нет.
— А если я предложу твою кандидатуру для курсов администраторов? Мне кажется, у тебя должно отлично получиться. Ты ответственный, сообразительный, люди тебя слушают.
Сугуру помолчал, глядя Юки поверх плеча.
— Цукумо, так всегда будет?
— Как? Запара? Ну, запара не вечна, ты сам знаешь.
Она не понимала. Как будто никто не понимал. Никто не видел мира настолько чёрным, как видел Сугуру. То есть это с ним что-то не так. Не с миром. И та гниль, которую он видит, это бельмо в его собственных глазах.
— Хуево. Как будто просвета никакого нет и не будет никогда.
— Ну, с этим вопросом не ко мне.
— А к кому?
— К психотерапевту, — сказала Юки и сжала ладонь на его плече даже не ободряюще, а почти больно.
До конца рабочего дня оставалось пятнадцать минут, и все их Сугуру просидел, запершись в туалете, на закрытом сидении унитаза.
От чего он пытался бежать? Что он будет делать, когда уволится? Лежать бессмысленной горой дерьма в кровати и смотреть в потолок? Нет, это путь в никуда.
Идти к врачу? Юки говорила несерьёзно. Люди не лечатся у психотерапевта после того, как пьяный чмошник попытался порезать их «розочкой». Об этом рассказывают на застольях как забавную историю из бурной юности, а потом ностальгически вздыхают. Вряд ли Сатору выл в подушку по ночам после того случая, а ведь он пострадал сильнее.
Это была слабость.
И Сугуру точно не заслуживал, чтобы Сатору встречал его каждую смену с улыбкой. Подсознательно он верил, что однажды, очень скоро, эта улыбка померкнет. Поэтому лучше свалить, пока это не произошло.
Когда он уходил, Юки отчитывала Сатору за ещё одну пропавшую банку коктейльных вишен, а тот пытался объяснить, что учится завязывать их языком, якобы это сделает из его бармен-шоу настоящий хит. Что правда, то правда, желателей посмотреть точно прибавится. Сугуру, например, будет в первом ряду жадно следить за каждым движением.
После разговора с Юки Сугуру отработал четыре смены.
Он не мог вспомнить ни одного лица, ни одного заказа, ни одного диалога с коллегами. Только чувство сжимающейся спирали, нагнетаемого шторма. Сатору терзал во рту очередную вишню, показывая, чему научился, но даже это почти не трогало Сугуру.
После третьей смены они пошли отмечать больничный Хайбары, который неделю назад поскользнулся на пролитом пиве и сломал ногу. Они хоть и работали в разные смены, но иногда проводили вместе время, чтобы пожаловаться друг другу на хамство гостей или маленькую зарплату.
Квартира, которую Хайбара снимал вместе с Нанами, была тесной и мало подходила под студенческие тусовки, однако тут был алкоголь и люди, с которыми можно разделить свою меланхолию.
В одной руке держа сигарету, Сёко рисовала член на гипсе, а Нанами мутным пьяным взглядом смотрел в занавешенное окно и ел пиццу без особого аппетита. На фоне шёл тупейший фильм про ковбоев. За окном давно плескалась густая, чёрная ночь.
Настроение не располагало к безудержному веселью.
Сатору быстро стало скучно, и взгляд его, вечно ищущий приключений, наткнулся на бутылку текилы. Сначала Сугуру уловил предчувствие катастрофы, подумав, что Сатору напьётся сам или смешает безумный коктейль и ухерачит их всех в ничто, но так легко они не отделались.
— Я видел это в фильме, — сказал Сатору и дёрнул за первую пуговицу рубашки. Абсолютно трезвый и совершенно бессовестный.
И Сугуру тоже видел, к сожалению. Он знал (какая-то разумная, но утопленная в алкоголе часть его сознания, по крайне мере знала), что нужно отказаться, нужно выкинуть эту бутылку в окно, но он был трагически пьян, а Сатору оказался так дурманяще близко и рубашка на нём была уже совсем расстёгнута, показывая чистую белую кожу, по которой так хотелось провести рукой, и напряжённые мышцы.
Картинка вспыхнула в мозгу сама собой: влажный розовый язык и блестящая ягода в резком, стремительном танце.
Хвостики от вишен обычно были истрёпаны в ничто после тренировок. Сугуру хотел перестать думать навсегда, отключиться и остаться таким же вывернутым, таким же перекрученным и попользованным, только бы почувствовать Сатору по-настоящему, а не дружеским объятием, тычком в плечо или головой на коленях. Только бы разорваться под легким нажимом зубов и раствориться на языке.
Соль щедро просыпалась из солонки, оставляя бриллиантовую пыль на чёрных джинсах, а Сатору выгнулся, запрокидывая на стол голову с зажатым в зубах лаймом.
Нанами сказал что-то недовольное.
Но у Сугуру уже загудело в ушах, и он ничего не слышал, кроме стука собственного сердца. В паху потяжелело от предвкушения. Он присел и потянулся, обхватывая талию Сатору руками. Чтобы было удобнее слизывать соль, конечно же, а не чтобы почувствовать его разгорячённое и податливое тело под своими ладонями
В секунду, когда язык коснулся кожи над пупком, Сугуру показалась, что он уже не сможет оторваться никогда и разомкнуть рук тоже не сможет.
Почувствовав на коже дорожку, прочерченную металлическим шариком пирсинга, Сатору выгнулся ещё сильнее и протяжно, бесстыдно застонал, как будто это была не алкогольная игра, а вполне себе прелюдия. Сугуру хотел не просто забрать из его рта дольку лайма, он хотел бы впиться в его губы, разделив соль, скопившуюся на языке, и наплевать на рюмку текилы, потому что пьянее его уже не сделал бы никакой алкоголя.
Сатору выплюнул лайм на пол и дёрнулся, опрокидывая и рюмку, и саму бутылку. Текила потекла по столу на пол. Нанами снова возмутился. На этот раз получилось расслышать что-то про ковёр.
Сатору оплатит химчистку, а в остальном в рот Сугуру ебал и ковёр, и невольных зрителей, и особенно, особенно последствия.
Они столкнулись ртами так резко, что от удара заныла верхняя губа, но Сатору быстро зализал место, где завтра точно будет синяк. И Сугуру в принципе был готов повторить. Всё ещё не убирая рук с талии Сатору, Сугуру притянул его к себе вплотную и мысленно проклял футболку, которая всё ещё на нём болталась. Окончательно обнаглев, Сатору начал вытворять во рту именно то, что обычно делал с вишнями.
И вот оно, вот оно.
Теперь можно было увольняться.
Как с работы, так и из жизни.
На следующий день в кафе пришла семья: отец и две дочери-близняшки. Они сделали заказ, Сугуру принёс тарелки, расставил их, пожелал приятного аппетита и, уже уходя, заметил, как мужчина отвесил тяжёлый подзатыльник одной из девочек. Она в ответ на это громко заплакала. Вторая близняшка что-то тихо сказала, но мужчина схватил её за руку и резко встряхнул.
Сугуру остановился в дверях, примёрзнув к месту. Это не его дело. Это не его дело! Он ничем не может помочь. Он должен делать свою работу: выслушивать заказы, приносить еду, улыбаться. Не должен вмешиваться.
Он собирался пойти на кухню, но обнаружил себя снова у столика.
И услышал свой голос как будто со стороны:
— Выйдем поговорить?
— Чего? Пацан, принеси мне счёт и расслабься.
— Если вы не выйдете на улицу прямо сейчас, я выведу вас силой.
Время замедлилось, звуки приглушились, ресторан будто бы заволокло густым туманом.
— Гето-кун, подойди ко мне, пожалуйста, — вежливо, но настойчиво сказала Юки из-за спины.
Пошёл обратный отсчёт.
До чего?
До конца? До начала?
Сердце тяжело стучало в висках.
— Гето-кун, подойди ко мне, пожалуйста, — чётко повторила Юки.
Сугуру отмер и подошёл к ней, чувствуя, как подкашиваются ноги и трясутся ноги, а в горле болит от напряжения.
— Значит так, дорабатываешь эту смену, а потом идёшь к врачу решать свои проблемы. И возвращаешься, когда пропадёт желание кидаться на людей.
— Он подонок.
— Да, но подобные вопросы решаются иначе. Оставь это мне. Иди, и чтобы заявление лежало у меня на столе через полчаса.
Когда Сугуру писал заявление, его рука совсем не тряслась. Когда записывался к врачу, совсем не дрожал голос. Когда открывал первый блистер с таблетками, не сомневался в том, что делает.
И когда через полгода открыл дверь ресторана снова, его ноги двигались уверенно и легко.
Интерьер обзавёлся осенними элементами, а в остальном ничего не изменилось. Играла ненавязчивая музыка. Знакомое место больше не раздражало, а вызывало только приятную ностальгию. Вот за этим столиком сидел мужик, который пытался уйти не расплатившись, и Сугуру пришлось бежать за ним километр по зимнему Токио в лёгкой рубашке и форменных брюках. Вот под этим они однажды нашли загадочный кейс, из-за которого пришлось вызывать полицию. А у окна как-то ужинала девушка из модельного агентства, которая умоляла Сатору прийти к ним на кастинг. Такие разные воспоминания…
Юки поправляла стойку с меню.
Не успела она поприветствовать Сугуру как следует, к ней подлетел взволнованный Хайбара. Он же гостя даже не заметил, что не слишком вежливо с его стороны, конечно.
— Цукумо-сан, там посетитель заказал… Три ристретто и Ред Булл. И выглядит он не очень. Такие синяки под глазами, как будто тенями нарисованные. Я боюсь, что он прямо у нас откинется от сердечного приступа. Может, вы его уговорите какао или что-то такое заказать?
— Хммм, он симпатичный? — спросила Юки, вглядываясь вглубь зала.
— А? — удивился Хайбара. — Не знаю, я как-то не приглядывался. Ну, причёска у него такая… интересная. О, Гето-семпай, привет! Рад тебя видеть! Ну так что, Цукумо-сан? А, она уже ушла? Ну не задерживаю тебя больше, думаю, ты не ко мне пришёл.
На этом Хайбара загадочно улыбнулся и ушёл на кухню.
И вот тут Сугуру стало тяжело дышать. Вдруг Сатору не захочет его видеть? Вдруг забыл за это время? Вдруг разочаровался? Сугуру попросил дать ему время, и Сатору послушно согласился. Без шуточек и подъёбов, без настойчивых сообщений и постоянных напоминаний о себе.
Все сомнения растаяли в ту секунду, когда Сугуру подошёл к барной стойке, и Сатору, промывающий шейкер, обернулся. Он улыбнулся широко-широко и словно собирался сию же минуту перепрыгнуть через стойку, чтобы кинуться в объятия. Самые долгожданные объятия.
— Вы выглядите так, как будто срочно нуждаетесь в эксклюзивном коктейле от лучшего бармена Японии.
— В безалкогольном, — подтвердил Сугуру, присаживаясь на высокий стул. — И обязательно с вишенкой, пожалуйста.
— О, по вишенкам я большой специалист, можете не сомневаться.