Work Text:
Едва успев переступить порог базы, Олег сразу же настораживается от встречающей его тишины. «Что-то случилось». — бьется шальная мыслишка на краю сознания. И он не может с уверенностью сказать, что это — его непоколебимо правдивое чутье или насквозь больная, выработанная многими травмирующими событиями паранойя. Слишком тихо. Решает удостовериться.
Аккуратно ставит пакеты на паркет, бесшумно разувается и быстро, но осторожно шагает вглубь их штаба.
Вокруг все еще чересчур тихо. Резво перебирает возможные варианты произошедшего в голове, сопоставляет отдельные мелочи в не самую стройную картинку, так же бесшумно шагает в сторону гостиной, укушенный глупой паникой. Вспоминает армейскую выдержку. Собирается, готовясь к… чему-то.
Но едва подойдя к дверному проему, слышит мерные тихие шкрябанья карандаша об ватман. Тихо выдыхает, тут же силясь угомонить свою шальную паранойю. Все хорошо. Перегнул, бывает, зазря всполошился и совершенно бессысленно запаниковал. Думать надо меньше, — решает про себя Волков. — а то мало ли, до чего додуматься можно такими темпами. Плавали, знаем.
Переводит дух и уже спокойно шагает в залитую тёплым мягким светом гостиную. Олег помнит, как упорно Сережа настаивал именно на теплом варианте освещения, потому как холодный белый свет все еще призрачно напоминал ему о былых тюремных днях в Крестах, очень долго искал подходящие лампочки — такие, чтобы могли светить и ярко, и тепло. «Почти как звезды.» — Сказал он тогда. Спасибо, хоть за всамделишными не заставил лезть. Он мог бы, Олег это точно знает.
Серый сидит на мягком, широком диване с ногами и упорно чиркает карандашом что-то на куске ватмана, прикрепленном к деревянному планшету неровным обрывком малярного скотча.
Сосредоточенный, вдохновленный до предела. Олег очень любит наблюдать за ним, когда на Сережу вдруг находит озарение, и он часами сидит вот так, ничего и никого не замечая вокруг себя, полностью погружаясь в реализацию очередной своей идеи. Такой талантливый, увлеченный, чувствующий весь мир по-особенному. Серый любит искусство до безобразия, часами может слушать нудные подкасты про греческие кратеры, ритоны и еще черт знает, что — Волков даже слов таких не знает, — упивается каждой их вылазкой в художественные галереи, мнет серую глину, создавая из нее статуэтки, усиленно стачивает огрызок карандаша, привезенного еще давным давно из Испании, доказывая, что только им рисуется так легко и замечательно. Вот и сейчас, Олег не может не восхититься той сосредоточенной грацией, с какой он ведет каждую новую линию, мажет по белоснежному листу рваным росчерком грифеля, слегка растирает уже серым от графита пальцем и продолжает чертить золотое рассчение. Рыжие волосы собраны в небрежный хвост, открывающий ухо, из которого белой нелепой каплей торчит один наушник, второй же сиротливо валяется где-то на противоположном краю дивана, разлученный со своей парой складками мягкой ткани пледа, упаковкой сангины и криво обрезанным по всем концам, чернющим от графита ластиком.
Волков осторожно проходит дальше, вглубь комнаты, заходя за спину Сереже, окидывает взглядом полнейший хаос, который тот умудрился устроить за пару часов отсутствия Олега. Зная, что наверняка убирать весь этот творческий беспорядок за рыжим гением придется именно ему. Краем глаза замечает альбом с глянцевыми красочными фотографиями, который сам не так давно подарил Серому. Вспоминает, что над подарком думал долго, присматривался своим не таким увлеченным, зато более трезвым и объективным взглядом. Сперва почти выбрал Баксандалла, но потом решил взять какое-то юбилейное издание шедевров итальянского возрождения с большими и качественными иллюстрациями. И видно, не прогадал.
Книга открыта на странице, рассказывающей про убранство собора Святого Петра в Ватикане. Сережа то и дело вертит головой, разметая по воздуху непослушно выбившиеся из хвостика огненные пряди, от книги к листу — и обратно. Волков, прослеживая за ним этот незримый путь натыкается на фотографию какой-то скульптуры, рядом с которой находится портрет Микеланджело — очевидно, ее создателя, а потом обратно к листу, скрывающемуся от его взгляда рыжей макушкой. Делает шаг вперед, намереваясь рассмотреть творение Серого, но неосторожно задевает ногой случайно брошенный на полу запутанный клубок проводов. Звук выходит чересчур громким и резким, рваным росчерком финки вспоровшим стоящую до этого уютную тишину.
Сережа резко оборачивается, рассеяным взглядом цепляясь за темный силуэт сзади, мгновенно откидывает карандаш с планшеткой и взвизгивает, тут же отскакивая от дивана, как ошпаренный. Ошарашенно смотрит на Олега несколько долгих секунд, будто не узнает того, с кем провел всю свою жизнь, деля попеременно то горе, то счастье. Потом выдыхает на грани возмущения и остатков былого потрясения, но продолжает молчать. Волков виновато склоняет голову, приподнимая ладони в капитулирующем жесте и успокаивающе произносит:
— Тише-тише, Серый. Это ж я.
Рыжие брови, до того взлетевшие вверх в ошарашенном жесте, сходятся у переносицы, лицо приобретает до ужаса оскорбленый вид.
— Олег! — обиженно выдает он, срываясь на повышенные тона. — Ты с ума сошел так подкрадываться, а?!
И смотрит. Так недовольно, разгневанно, ярко, что кажется, еще секунда и эти васильковые кристаллы, на дне которых еще фантомно плещется расплавленное золото, прожгут в нем дыру размером с персиковую косточку — и видит Бог, в которого Олег упорно не верит, это была бы прекраснейшая из смертей.
Сопротивляться этому взгляду бесполезно глупо и бессысленно, поэтому все, что ему остается — сдаться и признать свою вину.
— Прости, не хотел пугать.
Ответ Разумовского, очевидно, слабо удовлетворяет, поэтому он, все еще немного растерянный, продолжает гневную тираду.
— Тогда зачем было так подкрадываться? Шиноби ты недоделанный!
Олег хмыкает на его возмущения, смущенно трет шею широким жестом, поправляя:
— Это называется спецназ, Серый. Школу ниндзя я не проходил.
И старается улыбнуться максимально примирительно, чуть виновато и очень тепло, чтобы побыстрее оттаяли ярко-синие льдины в глазах напротив.
Сережа под такой улыбкой тушуется, тут же теряя запал на новый виток своей великой тирады, вздыхает, обходя диван и шагает прямо в распахнувшиеся ему навстречу объятия. Утыкается в крепкую грудь, обхватывая гибкими руками спину, и уже успокоенно-наставительно добавляет, как бы ставя точку в их незапланированной перебранке:
— Ладно. Только ты так больше не пугай. Меня чуть удар не хватил.
Олег касается волос, запуская загорелые пальцы в медные пряди, бережно распуская хвостик, проходится по всей длине, влюбленно вдыхая аромат вишневого одеколона, и уверенно заявляет:
— Не буду, извини, — нежно шепчет он, опуская одну ладонь на бледную щеку. — ты просто был так увлечен. Я засмотрелся.
Сережа тянется с поцелуем к его губам, приникает ближе, плотнее обхватывая крепкую спину, приокрывает глаза на мгновение, гипнотизируя своим колдовским взглядом, а после снова прячет теплую синеву в рыжих ресницах. Олег отвечает ему так, как ощущает правильным именно сейчас — тягуче медленно, плавно, чувственно. Карие вишни его глаз скользят по светлому лицу, раз за разом отмечая уже давно заученные, но по-прежнему чарующие черты. Красивый, зараза.
Серый отстраняется, в последний раз мазнув обкусанными губами по щеке, чуть поворачивает голову, не разрывая объятий и натыкается немного рассеяным взглядом на в торопях отброшенный планшет, будто уже успел забыть, чем занимался до прихода Олега. Волков тоже устремляет взрор на кусок ватмана, сиротливо приземлившийся вместе с деревяшкой на краешек дивана, а потом ловит взгляд Сережи и тихо просит:
— Серый, покажи, что ты там рисовал. Интересно же.
Тот немного хмурится в ответ, будто размышляя — показывать или нет. Кивает сам себе, расцепляя обьятия, и в два шага подходит к планшету, поднимая его длинными изящными пальцами. Сперва косится на свое творение, потом на Олега и серьёзно произносит:
— Вот. Только я не закончил, Волче. И оно тут немного такое еще…- начинает оправдываться за какую-то фантомную небрежность, неровность.
А для Олега эти острые рваные росчерки графита, складывающиеся в мягкие изгибы, в тонкие, исполненные чувством грани двух тел, в незримую скорбь холодного белого мрамора — настоящее искусство. Лучше, чем у всех этих Ботичелли, Тицианов и самого Микеланджело. Для Волкова, в общем-то не очень сведущего в искусстве, настоящая красота — это то, что рождается из-под любимых тонких рук Сережи, то, во что он вкладывает душу, перенося свои эмоции на холст или глину. Его набросок для Олега куда ценнее и дороже любой статуи, даже самой драгоценной и искусной, намного лучше всех оригиналов и репродукций в Третьяковке вместе взятых, прекраснее иллюстраций в книгах Дворжака.
Восхищенное молчание Волкова, Серый, очевидно, интерпретирует по-своему, тут же начиная судорожно оправдываться: мол, понимаешь, не закончил, это просто подмалевок, я потом нормально все пропишу маслом, а вообще куда мне до самого Микеланджело.
Олег сразу же прерывает его поток сознания, когда наконец получается подобрать слова:
— Нет, Серый, это очень красиво. Потрясающе.
Сережа от его слов, от хриплого глубокого голоса замирает, вслушивается в каждую вибрацию и багодарно улыбается, вкладывая всю нежность во взгляд.
— Спасибо, мне очень приятно. Старался…
Олег все еще восхищенно разглядывает гладкие выпуклые штрихи на складках мафория, обесиленно опущенную руку, на которой может разглядеть очерченные графитом вены, разметавшиеся по предплечьям Богоматери локоны, закрытые в посмертной муке веки.
Просит:
— Сереж, расскажи мне про эту скульптуру. Что-нибудь такое.
Серый тут же вспыхивает лампочкой, загорается как сверхновая, заглядывает в карие глаза напротив, сыпя восторженными искрами.
— Тебе интересно? Правда? Интересно?
Олег кивает, утопая в этих синеющих от восторга звездах.
— Очень. У тебя так красиво получилось, — невпопад добавляет он, сбивчиво пытаясь выразить свои эмоции. Тщетно. — ты такой талантливый.
Сережа начинает светиться еще больше, протягивая вдруг руку к нему, нежно произносит:
— И я тебя тоже люблю, Олеж, — легко скользит по щеке, вытирая случайное пятнышко от графита, которое сам же и поставил во время поцелуя.
А потом продолжает все тем же нежным счастливым голосом:
— Это Ватиканская Пьета работы Микеланджело Буонарроти, называется «Оплакивание Христа». На самом деле у нее очень интересная история…
Олег искренне считает многочасовые лекции по искусству, которые регулярно слушает Сережа максимально скучными, но когда для него рассказывает Серый — они автоматически становятся для него самым интересным, что только может быть в мире.
На следующий день вся их база начинает вонять разбавителем.