Work Text:
Лера открывает дверь своей комнаты. Ее встречает теплый свет гирлянды, свисающей с подоконника. Огоньки ее отражаются, множатся в оконном стекле. Лера, игнорируя внутреннее сопротивление, заставляет себя сделать шаг. Чувствуя, как внутри поднимается ничего хорошего ей не сулящее чувство, закрывает дверь, опирается о нее спиной. Так и стоит какое-то время, опасаясь слишком глубокого вдоха, малейшего движения.
В голову бьет болезненный жар, виски горят огнем. Это ничего. Это не важно. Главное не зацикливаться, и все пройдет. Сейчас пройдет, нужно только добраться до кровати, лечь и уснуть. И не думать. Только добраться. Не думать...
Шаг на ковер. Второй, третий — по мягкому ворсу. Конечности словно наливаются свинцом, заставляя застыть посреди комнаты. На улице что-то грохочет — короткий звук, оставляющий за собой, словно невнятный мазок кистью, эхо. Как будто камень, попал в стекло. Как будто что-то уронили в тихой аудитории. Как будто выстрел. Выстрел. Выстрелы.
Выстрелы — и живые люди превращаются в пустую оболочку. Набор органов, прекращающих функционировать. Живые люди проснулись утром, живые люди пришли к тому проклятому казино, живые люди дышали и чувствовали. А потом — только выстрелы. Сколько умерли почти мгновенно? Сколько ранений были совместимы с жизнью? Ей сказали, что вот-вот прибудут скорые, что она не может помочь. И она не помогла. Но сколько людей не дотянули до приезда врачей? Скольких она все же могла успеть спасти?
Колени подгибаются, Лера опускается на пол. Ее трясет, из горла вырывается задушенный всхлип. Кажется, изнутри что-то скребет когтями. Она плачет, но от слез не становится легче. Дышать нечем, Лера рыдает навзрыд, надеясь, что полосующие изнутри когти остановятся. Ей хочется закричать, пытаясь выплюнуть их наружу. В голове пожар, ее колотит, как в лихорадке. Мысли, одна больнее другой, мечутся, сталкиваются и сливаются в одну, кричащую так громко, что слушать невыносимо, легче умереть. В одну мысль: не спасла, не спасла, не спасла, не-спас-ла. Никого не спасла.
Мысли и рыдания такие громкие, что Лера не сразу слышит приближающиеся по коридору шаги. Крепко зажимает рот рукой, не прекращая дрожать и плакать. Шаги удаляются, в пламенеющем сознании складывается: отец, прождавший ее полночи, уходит спать. Тихо щелкает дверь в другом конце квартиры. Звук отдаленно напоминающий выстрел.
Выстрелы звучат у нее в голове. Лера задыхается новым всхлипом, прикусывает ладонь, заглушая рвущиеся наружу боль и страх. Падает на пол, сжимаясь в дрожащий клубок. Что бы сказал ей отец, обнимавший, утешавший ее совсем недавно, узнай он, что она бросила жертв умирать? Что она работает на людей, которым, казалось, не было никакого дела до смертей, до выстрелов? Не вышло так, «чтоб красиво», — это все, что было для них важно.
Лера пытается взять под контроль свое тело и бьющийся в припадке разум, но лишь продолжает плакать, чувствуя, как глаза болят от того, как сильно она жмурится. До пятен под веками. Кровавых пятен. Она пытается себя убедить, что Олег был прав, она бы никого не смогла спасти. Напоминает себе, что делает это все ради семьи, это единственный шанс спасти хотя бы их. И не верит.
Слезы внезапно заканчиваются. Лера застывает, медленно отнимает слабеющую руку от лица.
Оставляет без спасения одних, чтобы спасать других. А не спасет в итоге никого. Даже себя.
Лера вдруг начинает улыбаться, отстраненно рассматривая ножку кровати. А потом тело ее вновь сотрясается. Раздается надломленный, рваный смех. Лера никогда прежде не слышала свой голос таким. От этого становится страшнее и еще смешнее. А в голове карусель:
не спасла — не спасаешь — не-спа-сешь.
Лера смеется и смеется. Смеется так долго, что мысли перестают формулироваться во фразы.
А потом смех тоже прекращается. Лера все смотрит на ножку кровати, ощущая, как от не сходящей с лица улыбки, сводит скулы. Становится тихо. Как будто стихло даже эхо: убрали осколки, аудитория вновь погрузилась в тишину, последний выстрел отзвучал. Ничего не стало. Никого не осталось в живых.
И Лера лежит на полу своей комнаты в теплом свете гирлянды, свисающей с подоконника. И нет ни когтей, ни криков, ни мыслей в голове. Остаются только выстрелы. Она слышит их, но уже ничего не чувствует. Не больно, не страшно. И навстречу выстрелам тоже не подняться. Нет сил. Нет смысла.
Может, ее тоже не осталось в живых?