Chapter Text
Глава первая, печальная
От рождественской елки пахнет корицей, яблоками, свежей выпечкой и хвоей. Вокруг суетятся люди, которых я никогда раньше не видел: носят подносы с фарфоровыми чашками и блюдцами, едой и свечами, заталкивают под дерево подарки, заговорщицки улыбаясь мне. Смех, разговоры и хихиканье, но для меня это просто фоновый гул. Я не понимаю ни слова, потому что все они, ага, говорят по-немецки; я же пока выучил только ‘ja’, ‘nein’, ‘danke’ да ‘Frohe Weihnachten’.
В данный момент я сижу на большом и удобном диване в красно-зеленую клетку, положив ноги на кофейный столик, и держу в руках кружку горячего Glühwein. Я не смог бы выговорить это слово, даже если бы от этого зависела жизнь, но, как бы то ни было, эта штука вкусная и согревает изнутри. Мама Андреаса сказала, что это просто дешевое красное вино, подогретое с сахаром, корицей, гвоздикой, апельсиновым соком и цедрой. Ну а для меня это самая настоящая живая вода. Ненавижу холод, ненавижу зиму… а с февраля ненавижу ее еще больше.
И то, что я сижу в этом теплом, дружелюбном доме посреди Германии, возле огромной рождественской елки, украшенной сотнями крошечных лампочек, белыми и серебряными перьями, звездами и сверкающими шариками, не спасает от внезапного холода, пробирающего меня при воспоминании о феврале, – несмотря на вино.
*
Я сидел в вагоне метро, натянув на голову капюшон куртки и ссутулив плечи, потому что было чертовски холодно. Передо мной стояли несколько сумок с продуктами для праздничного ужина, который я запланировал не сегодня. Внезапно позади послышался голос моего парня.
– Тристан.
Я обернулся, улыбаясь, но Питер не окликал меня, а разговаривал с парнем, сидящим рядом с ним – в нескольких рядах позади меня. Я уже хотел окликнуть его, когда он заговорил, словно отвечая тому парню – кому-то из коллег по работе, если я правильно помню. Очевидно, вопроса я не услышал.
– Не-а, знаешь, с ним просто удобно. У него чувственное тело, и он еще учится, а значит, у него гораздо больше времени, чем у меня, на уборку и стирку. А еще он вполне пристойно готовит.
Я сидел, и до меня начало медленно доходить, что говорит он обо мне.
– Разумеется, нет. Когда встречу подходящую девушку, с которой можно будет остепениться и завести семью, я брошу его. В моем положении нужны семья, дети, дом и тому подобное. Просто не хотелось упустить подобный опыт.
Парень, с которым он разговаривал, задал еще какой-то вопрос – какой, я не расслышал, но догадался, когда услышал ответ.
– Не-не-не, он не знает… Он думает, что я его люблю и мы будем вместе до конца своих дней или, по крайней мере, очень долго.
– А как ты думаешь, он тебя любит? – на этот раз я услышал вопрос.
– Да, любит. По крайней мере, говорит так. Но ты же знаешь этих детишек: они легко разбрасываются словом на «Л» с большой буквы. И, разумеется, он думает, что я тоже его люблю… О… Мне надо выходить, это моя остановка. Увидимся завтра на работе…
Я увидел, как он хватает портфель, машет коллеге и потом проталкивается через толпу. На фоне короткого черного пальто, черных брюк и ботинок, слегка вьющихся черных волос, взъерошенных ветром, выделялся ярко-синий шарф. Мой подарок на Рождество: мне хотелось добавить ему цветное пятно, потому что он всегда носил черное, а синий идеально подходил к его глазам. Именно благодаря шарфу я мог следить, как он идет к выходу, пока поезд не покинул станцию.
Сначала я не чувствовал вообще ничего – просто оцепенел. Потом вдруг затошнило, я подумал, что меня сейчас вырвет. Желудок свело судорогой, горло тоже. Я посмотрел на стоящие у моих ног набитые продуктами сумки. Мне хотелось приготовить вечером что-то особенное, потому что сегодня была наша годовщина – год вместе. Как типично, правда? Идиот, который может убирать и готовить и даже трахается пристойно.
Я просто остался на месте. Таращился в пространство, ничего не видя, и вдруг какая-то старушка (я даже не заметил, что она сидит рядом) протянула мне бумажный платочек.
– Молодой человек, все в порядке?
– А? – я уставился на нее затуманенным взглядом. – Да, конечно…
– Вы плачете…
Я даже не заметил, что плачу, но она была права: все лицо было мокрым, слезы капали с подбородка на джинсы. Я взял салфетку и начал вытирать лицо.
– Спасибо…
– Не за что. Вам помочь? Может, что-нибудь нужно? – Она подала мне еще один платочек.
– Нет-нет, спасибо. Хорошо. Все хорошо, – солгал я.
– На следующей остановке я выхожу. Удачи вам, молодой человек, она вам, похоже, понадобится, – с этими словами она отдала мне остатки пачки салфеток.
– Тристан, меня зовут Тристан. – Я сам не знал, почему сказал ей это.
– О. Хорошо, значит, удачи тебе, Тристан. Очень славное имя. Оно означает воина и притом печального. Сегодня, похоже, тебе больше подходит второе значение, но помни и о первом.
Я не поехал домой. Прокатавшись в метро несколько часов, я, в конце концов, позвонил одному сокурснику. Он говорил мне раньше, что у его соседа по квартире преддипломная практика в другом городе. Услышав, что произошло, он сразу же согласился, чтобы я пожил у него какое-то время.
От него я позвонил Питеру и сказал, что из-за надвигающегося экзамена нам с Джерри надо заниматься всю ночь. Судя по голосу, он был несколько разочарован и напомнил мне, что уезжает в командировку. На неделю. Он спросил, могу ли я, по крайней мере, приехать утром, чтобы проститься перед тем, как он отправится в аэропорт. Я сказал, что не смогу, потому что экзамен начнется рано. Не знай я, что все это ложь, то, наверное, помчался бы домой, чтобы всю ночь заниматься с ним любовью, чтобы стереть разочарование и обиду, которые услышал в его голосе. Но я знал, что это, вероятно, просто оттого, что ему придется самому готовить себе, спать в одиночестве и самому собираться, вместо того, чтобы все это для него сделал я. Так что я пожелал ему удачи; он поблагодарил и сказал, окей, значит, увидимся через неделю. И разумеется, даже не упомянул нашу годовщину. Думаю, он совершенно забыл о ней.
На следующий день я поехал к нам на квартиру. Питер уже уехал, так что я собрал свои вещи. Их было немного. Одежда уместилась в два чемодана, а для остального барахла – в основном, книги – мне понадобилось всего семь среднего размера картонных коробок. Джерри помог мне отнести все в машину. Потом я написал короткую записку Питеру: Я никогда больше не вернусь домой – даже на Рождество. Тристан.
Не знаю, почему я написал такое убожество. Сейчас мне неприятно вспоминать это.
В тот же день я позвонил профессору Брунелли, которого знал по научным конференциям и с которым мы несколько раз говорили по телефону. Одно время он пытался уговорить меня приехать и поработать с его группой. Но, хотя это было бы гораздо интереснее, я не хотел оставлять Питера, и потому отказался. Очевидно, этой проблемы у меня больше нет.
Когда я спросил профессора, хочет ли он по-прежнему, чтобы я работал у него, он подтвердил это почти с энтузиазмом. И быстрее, чем я вообще считал возможным, ухитрился уладить всю административную фигню – в рекордный срок. Я мог сменить университет со следующего семестра. Профессор Брунелли даже организовал мне жилье и нового соседа. Так что всего через неделю я жил в новом городе, в новой квартире и учился в новом университете.
Мой сосед Андреас – славный парень. Он из Германии и даже пригласил меня к себе на Рождество, чтобы я не остался в одиночестве.
Вот почему я сейчас сижу в гостиной его родителей, пью потихоньку теплый Glühwein и ем свежевыпеченное, еще тепловатое печенье с корицей и шоколадной крошкой. Сегодня вечером будет торжественный семейный ужин, а потом мы будем открывать подарки.
Завтра Андреас, несколько его друзей и я уедем встречать Новый Год в коттедж в Альпах. Будет много снега, катание на лыжах и сноуборде. Гип-гип-ура. Слава Богу, Ларс, который, как и я, любит снег только изнутри уютного, теплого дома с сауной, джакузи и камином, тоже едет с нами.
*
Сегодня канун Нового Года. Я жду в фойе, пока остальные готовятся к грандиозной вечеринке, и вдруг замечаю телефон-автомат. Сам не знаю, почему, но раньше, чем сознаю это, я уже набираю номер Питера. Отвечает женский голос.
– Алло?
Внутри все обрывается, и первое побуждение – повесить трубку. Но мне надо знать, мне просто надо знать…
– Привет, это Тристан. Питер дома?
– Да, минуточку, я позову его. Тристан, правильно?
– Ага…
Я слышу, как стучат каблучки по паркетному полу. Потом слышу, как Питер повторяет мое имя, словно не веря, и кто-то подходит к телефону.
– Тристан? – спрашивает Питер почти нерешительно.
– Ага, я. Привет, Питер. Как дела? Твоя жизнь идет, как планировалось?
– Ты звонишь мне через – сколько? – десять месяцев, после того, как ушел, оставив охеренно непонятную записку, только чтобы спросить, идет ли моя жизнь, как планировалось? Ты, бля, серьезно?
– Да, я, бля, серьезно. Так же, как и ты, когда сказал коллеге, что присматриваешь подходящую девушку, чтобы жениться и завести семью, как и подобает в твоем положении, конечно. Ты сказал, что хочешь дом и детей и что наши отношения – всего лишь опыт, который ты хотел получить, прежде чем, наконец, остепенишься. Я не захотел ждать, когда ты встретишь эту девушку и бросишь меня, и решил уйти сам. Хотя в одном ты был прав: я и правда думал, что у нас что-то особенное, может быть, даже на всю жизнь.
– Где… как?..
– В феврале, когда ты разговаривал с коллегой, я ехал в одном вагоне с тобой. Немного задержался, потому что покупал продукты. В тот день была наша годовщина; я набил полные сумки, чтобы приготовить праздничный ужин…
– О Боже мой, Тристан… Так вот почему ты ушел. Ты даже не пытался поговорить со мной.
– О чем тут было говорить? Ты очень четко разъяснил свою позицию и своему коллеге, и мне.
– Я пытался связаться с тобой, когда вернулся из командировки, но никто не знал, где ты… или, по крайней мере, никто не хотел сказать мне.
– Ага, я сменил номер телефона и почту. Неважно. Значит, ты получил то, что хотел?
– Да. Сегодня мы празднуем помолвку…
– О… Тогда удачи в будущем. Это все, что мне было нужно, чтобы перевернуть эту страницу и суметь, наконец, двинуться дальше. Еще я хотел поздравить тебя с прошедшим Рождеством и с Новым Годом. До свидания, Питер.
Я вешаю трубку, но знаю, что еще очень долго не смогу двинуться дальше.