Work Text:
Впервые Эрвин увидел Леви в октябре на практике перед наймом. Хмурый мужик, с которым Эрвин ходил по вагонам, пока запоминал номера станций, учился вести дневник и выписывать штрафы, ткнул пальцем в быстро удаляющийся бритый затылок, вздохнул и прицокнул, но как-то по-доброму.
– Вот шмыга. И всегда успевает.
Затылок развернулся. У него в руках был большой рюкзак. Он посмотрел Эрвину прямо в глаза, злобно посмотрел, а потом поезд тормознул на станции, и «шмыга» ускакал в тамбур, видимо, чтобы выйти впереди всех.
– Это Леви. Перескочил в другой вагон, – пояснил Кирилл – так звали хмурого мужика. – Торгует всякой фигней. Если впрямую поймаешь, то штрафуй, а так ну его.
Кирилл подмигнул. Эрвин его понял, но был не совсем согласен с политикой компании, идущей в сговор со всяким беззаконием. Даже таким мелким.
Эрвину всегда, с самого детства хотелось чего-нибудь эдакого. Искоренить зло. Написать роман. Завоевать империю. Но ему было 34, и он был
Контролер проездных билетов по направлению Санкт-Петербург-Витеб. → Посёлок.
Не очень-то крутое геройское имя. По-дурацки смотрится, как в титрах, так и в телефонной книге.
Наверное, поэтому Эрвин так разозлился. Ему захотелось искоренить Леви. Как собирательный образ отрицательной вселенской силы, из-за которой он в малиновом пиджаке толкался среди лавок и поклажи.
Поймал он Леви быстро, в четвертый рабочий день. Это было удивительно после «всегда успевает» от Кирилла, который проработал столько лет. Эрвин застал Леви, деловито отсчитывающего сдачу, в конце вагона. Леви подхватил свой – на этот раз – пакет и проковылял к тамбуру. Но уж очень медленно. И на станции не вышел, так и остался стоять. Поезд снова поехал.
– И чего ты встал?
Эрвин вздохнул. Хочешь проехать зайцем – беги. Хочешь продавать свое барахло – беги. Так его Кирилл научил.
– Ногу подвернул.
Леви поставил пакет и прислонился к трясущейся стенке тамбура затылком. Несчастный вид, нахмуренные брови.
– Мне придется тебе штраф писать.
– Купишь для этого ручку?
Леви криво улыбнулся и показал на свой пакет. Ну очень смешно. Эрвин ему так и сказал:
– Ты юморист.
Ручки были не абы какие: одним концом пишут, другим стирают. Эрвин насмотрелся, пока сам ездил от города домой. Только такие и продавали в электричках. Красивые, с завитками и финтифлюшками – китайские ручки с Юноны.
– Да какой штраф. Давай я тебе просто... Ну сколько?
Поезд притормозил, и Леви стукнулся затылком. Он и так был зол: надо же нарваться на новичка. Форма наглажена, волосы прилизаны. Ему больше старые проводники нравились: с ними можно было договориться, они знали времена без тайных покупателей. Иногда просто угостить пачкой сигарет. А этот – брови есть, понимания никакого.
– Ты мне еще и взятку предлагаешь?
Эрвин так искренне возмутился.
– Не тупи, – а Леви стало тоскливо. – Я никуда не денусь. Это мое направление. Мое и твое.
Леви ткнул пальцем в бейджик Эрвина – пошел на сближение.
– Нам тут вместе тусоваться. Я не бегу, потому что нога болит, а не потому что я тупой.
– Слушай, – Эрвин набрал в грудь побольше воздуха и решительности, – пусть с тобой вообще полиция разбирается. В Красницах на станции есть полицейские, там с тобой и выйдем.
Леви выразительно закатил глаза, даже головой повел.
– Бросишь ради меня поезд?
Это что за тон?
– В служебные обязанности вписывается.
– Ну валяй, – Леви раздраженно дернул головой. Он совсем не испугался, только весь привздыхал, как если бы Эрвин создавал ему непредвиденные неудобства, а не грозился участком.
Они вышли. Леви заметно прихрамывал, но пакет свой Эрвину не отдал.
Полицейские приметили их двоих сразу и заржали. Эрвин схватил Леви под локоток, будто тот собирался дать деру, и буркнул над ухом:
– Рады тебя видеть.
– Они над тобой угорают, умник.
Вообще-то Леви лукавил. Смеялись над ним, потому что ну до чего забавно Эрвин тащил его под руку. Как последнего негодяя.
– Левий Аркадьевич, а вы опять нарушаете? – усатый тощий полицейский затушил сигарету и аккуратно сложил окурок в подрезанную пластиковую бутылку. Леви знал, что под ушастой шапкой полицейский совершенно лысый. Ему было пятьдесят два, он думал о пенсии и о том, как укрепить крутой склон на своем дачном участке. – Ай-яй.
– Вот тебе и ай-яй, – уныло отозвался Леви, которого Эрвин поставил у порога. Сложил руки на груди, как будто ждал немедленной расправы.
– Таки торгуете в пригородных поездах? – это спросил второй, помладше.
– Таки да, – Леви всегда им подыгрывал.
– Таки пройдемте, – усатый подмигнул Эрвину. – Мы сами дальше.
Эрвин улыбнулся. Чувство выполненного долга грело двое суток, а потом они с Леви снова встретились на конечной. Эрвин хотел купить себе кофе, а Леви у ступенек платформы курил, зябко кутался в огромную круглую куртку. На голове у него была зеленая шапка с жирно подвернутым краем.
– Эрвин. Привет, Эрвин, – Леви стряхнул пепел. Его пакет стоял тут же, у ног. – Это ж немецкое имя?
Эрвин остановился. На улице было холодно, дул промозглый ветер, а платформа на конечной оказалась совсем голой: понятно, почему Леви торчал под лестницей.
– Вообще-то польское.
– В честь деда назвали?
Эрвин кивнул, Леви прыснул.
– Меня тоже. Все тупые имена почему-то от дедов. Спасибо, что не Авраам.
Удивительно, но Леви на него совсем не злился. Шутил, приветил. Даже имя запомнил, видимо, в прошлый раз прочитав на бейдже.
– А штраф тебе выписали?
– Не-а, – Леви зажал сигарету в зубах и переодел перчатку с правой руки на левую: замерзла курить. Он, конечно, не стал рассказывать этому вылизанному Эрвину, что откупился по старой схеме. А потом его напоили чаем с сушками. А потом посадили на поезд и помахали на прощание. Даже пакет не отобрали.
– Да это как?
Эрвин смешно расстроился. Так искренне.
– Отдал им мешочек с золотом, – Леви посмотрел в непонимающее лицо и пояснил после паузы. – Который на шее.
Ну серьезно, он не будет объяснять чужие тупые шутки. Но Эрвин выразительно нахмурился и сообразил:
– А, ты еврей.
– Ты такой тупица.
– Ты просто не похож на еврея.
Леви зацепил зубами перчатку. Стянул и положил на макушку.
– А так?
– А так, как ты там сказал: тупица. В кипоте.
– Даже не в ермолке. Какие познания.
– Ага, я еще знаю, что вы убили Иисуса.
– Ты поразительно осведомлен, – Леви тряхнул челкой, поймал скатившуюся перчатку, – но никому больше так не говори.
– Извини, – Эрвин улыбнулся.
Ему вдруг перехотелось искоренять Леви, как образ личного вселенского зла. Леви был совсем не похож на зло, скорее, на того, кто точно так же злу противостоит.
На вид ему было… около тридцати. Плюс-минус. А издалека все двадцать. Он не выглядел фанатом розничной торговли. Они оба стояли сейчас на ж/д станции Посёлок не потому что этого очень хотели.
– А куда ты намылился?
– Хочу купить кофе.
– Етить, – Леви нервно хмыкнул. – Тут рядом только кладбище. Нет кассы и зала ожидания. Ни поссать, ни пожрать. Ненавижу тут застревать.
Эрвин раньше здесь не выходил или ссаживался пораньше. Он понятливо поморщился.
– Да скоро уже поедем.
Леви сжал губы, посмотрел боком и спрятал подбородок в воротник, он выглядел, как будто страшно замерз и страшно стремался. Леви еще помялся, а потом спросил:
– Пустишь в поезд?
Эрвин хмыкнул и мотнул головой, типа, пошли. На платформу уже взбирались редкие пассажиры, их надо было обилечивать прямо в электричке.
– Билет тебе надо купить.
– У меня уже есть, – обиделся Леви. Он показал выбитый в Петербурге билет: на чековом поле значилось восемь утра, а было уже почти шесть вечера. Но дата стояла правильная. И кодовые цифры тоже.
– Ты покупаешь туда-обратно и не выходишь на станциях?
– Ага.
Леви спрятал свои чеки в карман на патенте. Твое и мое. Нам тут вместе тусоваться. Эрвин уловил только сейчас: они и правда все это время тусовались вместе, катались целый день на одном и том же поезде, переходя из вагона в вагон. Леви бегал от него, потому что положено было. Эрвин его штрафовал, потому что положено было. А рациональной мысли – никакой. Поэтому Леви не злился: кто ж всерьез ругается на неопытного коллегу в первую рабочую неделю.
Они зашли в первый вагон и сели.
– Часто мне попадаешься, – Леви стряхнул песок со своего пакета и поставил его на сидение. Он разрумянился от тепла, нос покраснел. – Столько поездов в эту сторону, а все ты.
Эрвину стало по-настоящему любопытно.
– У тебя есть какая-то крыша? – Он вспомнил все, что знал о работе попрошаек и торговцев в метро.
– Нету. Но ты никому не говори. Я обычно вру, что за мной ходят, – Леви шмыгнул носом. – Нарвешься если на попрошаек. Или попрошаек-инвалидов. Мафия сраная. Раньше еще цы́ганы были, но они на платформах тусовались. Я их ненавидел. Вот уж кто хитрый и наглый, никакому еврею не пролезть.
– А зачем ты вообще тут? Нормальную бы работу нашел.
– Умник хуев, – почему-то от Леви звучало необидно, он даже ласково это сказал. – Сам тоже не академик.
Эрвин кивнул, сложил руки на животе, повернув голову к окну. Там серость, хмарь. Уже начинался ноябрь, скоро снег повалит, в вагонах будет еще больше грязи, между поездов выходить станет холоднее – надо было купить зимние ботинки.
Но до снега Эрвин не доработал. После испытательного срока попросили уйти. Все сделали честно: выплатили, сколько обещали, документы выдали, покивали поохали и попрощались.
А Эрвин уже привык.
Он возил с собой термос и на конечной угощал Леви крепким чаем. Леви приносил ему беляшей, каким-то образом всегда теплых. Эрвин его не штрафовал, он даже иногда задерживался, лишь бы Леви в другой вагон успел уйти. Они болтали в перерывах.
Так Эрвин узнал, что у Леви, как и у него самого, никого и ничего не осталось. Были последние друзья, и те откололись, их оттащило временем, расстоянием, а они с Леви вот здесь, застряли по маршруту Санкт-Петербург-Витеб. → Посёлок. Оба одинокие. Поэтому Эрвин не удивился, что сойтись получилось так быстро.
У Леви была кошка Белка. Он с удовольствием показывал ее рыжие бока на фото и говорил:
– Умная. Умней тебя будет.
Эрвин с ним не спорил. А то перестанет показывать.
Сам он рассказывал, как после смерти отца пошел не в институт, а в армию. А потом уже стало не до того. Эрвин хотел изучать историю, как папа, до сих пор хочет, – об этом он рассказал скромно, стыдно – но поздно уже. Куда ему. Косо смотреть будут.
– Ой, дурак, – Леви шлепнул голыми руками по пакету. Они снова стояли на станции Посёлок. – Пусть смотрят. У тебя желание осталось, а ты тут торчишь. Дурак.
Эрвин посмеялся, но ему стало легче. Как Леви сказал, что ничего не поздно, сразу легче.
Можно было попробовать – это первое, что Эрвин подумал, когда сложил трудовую во внутренний карман куртки и вышел с вокзала. Но из-за увольнения он все равно расстроился. Эрвин терял не только дурацкую работу, он терял еще и Леви. Его ворчание, беляши в жирных пакетах и вдумчивый взгляд.
Эрвин так настроился на этот драматический аккорд расставания, что даже не подумал, на какое направление всегда садится, когда едет из города домой в Пушкин.
– Уважаемые пассажиры, вашему вниманию! Отличные ручки, черный и синий пастик, пишущая и стирающая сторона, лаконичный дизайн. Производство Украина, цена мизерная, ниже рыночной!
– Возьму шесть! – Эрвин поднял руку, как первоклассник. На него обернулось пол вагона.
Леви округлил глаза – заметил его только сейчас. Он подошел к углу, в котором сидел Эрвин, и навис над ним, уцепившись за спинку скамейки.
– Нахера тебе столько?
– Какая разница?
– Учиться пошел? – Леви сощурил глаза.
– Уволили меня.
– А я знаю, – Эрвин выдохнул. Он было подумал, что Леви в обиде. Хотя номерами они не обменивались. А надо. Обязательно – Эрвин подумал об этом, застигнутый случайностью удачной встречи. – Я спросил: где эта каланча прилизанная? Мне сказали, что тебя не взяли.
– Ты расстроился?
– Нет, – Леви сжал губы и плюхнулся рядом. – Нечего тебе тут делать.
– А я расстроился. Думал, не увидимся.
– Ладно, я тоже расстроился. Вместо тебя еще такую с прибабахом взяли. Я от нее бегаю не потому что положено, а потому что она невыносима.
Эрвин вспомнил коллег по практике.
– Это Зоя что ли?
– Видишь, – Леви устало прикрыл глаза, – в два счета опознал.
– Она хорошая, – возразил Эрвин. Леви закатил глаза и съехал по сидению, спрятав нос в воротнике. Колени Леви прижались к коленям сидевшего напротив Эрвина, но тот не отодвинулся. Леви ничего не говорил. Он смотрел над воротником, потом качнул ногой, толкнулся. Эрвин почему-то обернулся. Захотелось проверить, что их никто не видит. Он тоже съехал пониже, прижался к ногам Леви.
Тот больше не вставал до самого Пушкина, хотя вроде как работал. Они говорили, поезд ехал, колени стукались друг об друга. У Эрвина кололись от улыбки губы.
Телефон Эрвин взял, но звонил редко. Искал работу в городе, выбирал, куда пойдет учиться заочно, считал деньги. С Леви они обычно сталкивались случайно. Тот всегда оставался в вагоне и ехал с Эрвином до его станции.
Ноябрь.
Декабрь.
Эрвин встретил Зою. Она засмеялась, когда его узнала, сказала, что Леви про Эрвина рассказывал и тоскует.
– Тоскует?
– Еще как. Сказал: до тебя работал жердь, с ним гораздо лучше было. И это при том, что меня Леви любит. Я по глазам вижу.
Эрвин хмыкнул, забрал проверенный билет. Скорее всего, так и есть. Зою сложно было не полюбить.
Леви он встретил еще раз ближе к новому году. Тот сидел в вагоне, укутавшись в свою куртку и закрыв глаза. Эрвин сел рядом. Когда поезд тронулся, Леви принялся толкать бенгальские огни, но так уныло и безучастно, что никто и внимания не обратил. Леви плюхнулся обратно.
– Ты чего?
– Простуда, – Леви шмыгнул носом, а потом сглотнул. Эрвин поморщился.
– Ты на пассажиров своими соплями ходишь брызжешь?
– Это новогодняя акция, бациллы в подарок, – Леви покачал демонстрационной упаковкой бенгальских огней у него перед носом, потом сунул ее в пакет. Эрвин вздохнул. Леви выглядел уставшим, измученным, замерзшим. Эрвину в пуховике было жарко, а Леви трясся, хоть и скрывал это, зажимая скрюченные пальцы между коленей. Он весь скукожился в своей круглой куртке, как воробей, глядел на Эрвина глазами-бусинами, недобро глядел, но Эрвин больше этой не-доброте не верил.
– А чего не дома?
– Батарея навернулась, – неохотно буркнул Леви.
– Вылезай давай на следующей, – Эрвин потянул сумку. Надо было двигаться к тамбуру.
– Простуженного на мороз. Человеколюбно. У тебя ж теперь полномочий нет, чтоб меня выгнать.
– Я не выгоняю. Я на следующей живу.
– В гости приглашаешь?
– Да, Леви, пойдем в гости.
– А грабану?
– Не грабанешь, – Эрвин вздохнул. Леви посмотрел настороженно, неуверенно из-под липких ресниц, потом сморгнул и кивнул.
Вышли вместе. На улице была гадость. То ли дождь, то ли снег, скользко и мокро одновременно. И по-зимнему темно, как будто глубокая ночь, а не шесть часов вечера.
В автобусе Леви приложил студенческий проездной без фотографии. Эрвин изобразил укор, а Леви гордо расправил плечи – пойди стащи именно пустой.
– Грабить студентов нехорошо.
– Ой, да не нойся, – Леви поморщился, – их быстро блокируют.
Ехать было всего ничего, но Эрвину не хотелось тащить простуженного Леви в непогоду по улице. Тот бодрился, конечно, но руки подрагивали. Когда они вышли, Эрвин вспомнил, что давно не прибирался. Он вообще не думал, что встретит Леви в электричке такого, больного и жалкого. Поэтому перед тем, как щелкнул выключатель, Леви запнулся за ботинки.
– Еб твою, минное поле.
– Извини. У меня бардак.
– Да ну?
Бардак и вечно одетый в отглаженные вещи Эрвин в голове Леви как-то не сходились.
Но в квартире правда было грязно. Вторую комнату Эрвин использовал, как склад, там на диване лежали сваленными его вещи, и туда Леви заглянул в первую очередь.
В спальне стояла куцая настольная елка и висели светящиеся гирлянды. На кухне в раковине лежала немытая посуда. Пол скрипел, ковры были затертыми, обои – желтыми. Леви открыл холодильник – ну как у себя дома – и почесал щеку. Потом развернул голову к окну.
– Ты налепил снежинки на стекло.
– Да, – Эрвин улыбнулся.
– Просто катастрофа, – Леви закрыл холодильник.
– Тебе не нравится? – Эрвину так нравилось. Нарядно.
– Да я не про снежинки, жрать нечего у тебя, – Леви снова шмыгнул носом, – а снежинки заебись.
Эрвин пожарил картошку и заварил чай из хорошей коробки. Леви сказал, что не ел ничего вкуснее. Потом изъявил желание еще раз глянуть на гирлянды в спальне и разрешил измерить себе температуру.
– Спасибо, – от горячего он раскис, теперь каркас совсем рухнул, Леви растекся по кровати, пожмурил слипающиеся глаза. Эрвин приглушил свет, сел на край.
– Очень тебе плохо? – градусник вынимать было рано.
– Очень, – вдруг признался Леви, – и хорошо.
– Да. Мне тоже, – Эрвин наклонился и поцеловал его в лоб: вспомнил, как они сидели, нарочно соприкасаясь коленями, и почувствовал, что чмокнуть тоже можно.
Леви обхватил его за плечи, не дав отодвинуться, пришлось лечь рядом поверх одеяла, в которое Леви закутался со всех сторон. Его знобило с электрички, а Эрвин был теплым. И вовсе не тупицей. Эрвин заботился как будто просто так. Забрал градусник, принес таблеток, потом лег рядом снова, под одеяло не полез, взял в гостиной плед.
– Полежу с тобой.
– Поспи со мной, – Леви температурно улыбнулся, зацепившись подбородком за подушку. Эрвин погладил его по одеяльному боку, обнял прямо так. Сделалось ужасно душно, зато Леви наконец-то согрелся. Он моргнул пару раз, а потом замелькали вспышки, как бенгальские огни. Леви проснулся уже в тихой темноте.
Ему было жарко и хотелось в туалет. Пришлось раскутываться. Эрвин, конечно разбудился, недоуменно следил, как Леви переползает через его ноги и чертыхается, шумно шлепаясь босиком об пол, снимает штаны и толстовку.
Он вернулся умытый, с мокрыми холодными руками, Эрвин не успел уснуть снова.
– Иди сюда, – Леви накрыл их одним одеялом, не стал подлезать вверх, прижался к груди, обхватив за пояс. На край подушки с шеи Эрвина съехал медный крестик, Леви зачем-то поймал его, нагретого кожей, губами, укусил и отпустил. Мокрый крестик упал на грудь, Эрвин смешно вздрогнул и затих. Леви послушал его ровное дыхание, прежде чем тоже уснуть.
Эрвин проснулся укутанный, но без Леви. За окном было светло, значит, позже девяти утра. Эрвин лежал, прислушиваясь к тишине, он хотел различить хоть что-нибудь – свидетельство того, что Леви никуда не ушел.
– Блять.
А дальше звук, с которым человек запинается о загибающийся ковер в гостиной.
Эрвин улыбнулся.
Леви нашелся на кухне. Он выудил из свалки в гостиной какой-то старый свитер Эрвина, был по-прежнему без штанов, но в шлепках. Леви разложил четыре яйца вокруг плиты и поразительно тихо извлек из духовки сковородку.
– Привет.
– Привет, – Эрвин в голосе услышал, как Леви улыбнулся, потом шмыгнул носом – никуда его простуда не подевалась.
Эрвин хотел было испугаться своего намерения, а потом плюнул. Вытянул руку и положил Леви между лопаток, погладил. Тот не пикнул, не возмутился – воевал с плитой. Потом отступился, завел кисть за спину и подтащил руку Эрвина к себе вперед. Потрогал костяшки, так нежно потрогал, что Эрвин подумал: господи.
Леви стоял к нему спиной. Ладони Эрвина коснулось теплое дыхание, коснулись губы. Эрвин закрыл глаза:
В детстве, как и все, Эрвин полагал, что он тот самый, но вот ему уже за тридцать, а его уволили даже с должности контролера электрички, он больше не тот самый с большой подчеркнутой буквы Н.
Подростки в этой самой электричке смотрели на него так, как будто говорили: со мной такого точно не будет. А он смотрел в ответ и качал головой, потому что это неизбежность, о которой подростки пока не догадываются: будет, все именно так и будет.
Леви поластился щекой, – кто бы вообще подумал, что он такой ласковый – коротко сжал руку Эрвина и отпустил. А Эрвин вдруг почувствовал себя тем самым.
Он смотрел, как Леви тихо заматерился, пытаясь поджечь конфорку газовой плиты. Леви стоял, как цапля, на одной ноге, сбросив шлепок, чесал щетинистый подбородок, потом чиркал уже третьей спичкой. И как не падал.
– Еба, – газ вспыхнул.
Они такие неудачники. Оба. Эрвин едва не рассмеялся – это больше не делало его несчастным.
– Ух ты бля, – Леви убавил газ. – У меня плита электрическая. Не которая стеклянная, а которая такая.
Леви нарисовал пальцем круг в воздухе, как будто это что-то объясняло:
– Старая короче.
– А где ты живешь?
– В городе. В коммуналке комната.
– Значит, в центре, – Эрвин сел на табурет, зябко поджал пальцы на ногах.
– Да. Должно же быть хоть что-то прекрасное в жизни.
– Тут тоже красиво, – Эрвин посмотрел в окно на серый двор. – Ты гулял здесь, в Пушкине?
Леви помотал головой.
– Я думал, ты за городом живешь, поэтому в электричке торгуешь.
– Электричка от города идет. И Пушкин так-то не «за городом».
– Ну да, – согласился Эрвин. Леви в своей позе-цапле почесал сгиб колена пяткой. - И нравится тебе там жить?
– Да не особо, – Леви ответил после паузы. – Белке тоже не нравится. Надо, кстати, соседу позвонить, чтобы пожрать ей дал.
Эрвин побарабанил по столу.
– Может, ты захочешь переехать?
Купить шкаф, в гостиной прибраться, и у Леви будет комната. Леви его ход мыслей просек и обернулся от плиты, растопырил локти, уперевшись ладонями в столешницу.
– Твоя хата?
Эрвин кивнул.
– И за сколько сдашь комнату?
– За пять?
По лицу Леви Эрвин понял, что этого мало, поэтому накинул:
– И коммуналка пополам.
– И я здесь уберусь, – Леви с видом знатока вытянул руку и потер большим пальцем жирный слой на плитке над плитой. Эрвин не стал возражать.
– Идет.
– У тебя в комнате тоже. Уж извини.
– Ладно, – Эрвин прислушался к себе, но ощущение того, что Леви лезет в его личное пространство, не возникло.
Они позавтракали, Леви снова стало плохо, поэтому Эрвин сходил в магазин один. Он вернулся с замороженными ягодами и курицей, отложил и забрался к Леви в постель. Тянуло, не отвяжешься.
– Ты холодный. Руки, лицо, – Леви его потрогал, сначала пальцами, потом губами. Потом вытер тыльной стороной ладони поцелованную щеку Эрвина и объяснил.
– Заражу.
– Заразишь, – согласился Эрвин.
– Ты даже оксолинкой не намазался.
– Не намазался.
Все удивительно, как нежно Леви целовался, колючий на слова, недоверчивый, бойкий, а гладил, как касался шелка. Страсть нахлынула и тут же стихла, когда Леви вывернулся и закашлялся. Эрвин натянул на него одеяло обратно и зачесал со лба челку.
– Мне ж жарко. Слезь тогда с меня.
– Не могу.
Эрвин сполз на бок, подгреб Леви к себе. Тот не артачился то ли из-за температуры, то ли просто не хотел.
Не хотел. Конечно, он не хотел.
– Со мной давно такого не было.
Признание получилось неожиданным даже для Эрвина, который его произнес.
– Со мной тоже, – гнусаво отозвался Леви, шмыгнул, – только давай без соплей, и так уже заебался.
Но поправился Леви быстро, переехал тоже скоро, но без суеты. В конце декабря они купили елку. Инициатива была общей, а раздобыл елку Леви, бродил полдня по рынку, пока не сговорился с кем-то из старых знакомых. Игрушки у Эрвина имелись, старые, со сколотыми краями: жутковатого вида зайцы и стеклянные шарики. Позолота с них оставалась на пальцах, паучья проволока, на которую крепилась веревочка, выскальзывала из узкого горлышка, но игрушки все равно были красивыми.
– Япона мать, фэшн какой, – Леви застыл в проеме двери и сложил руки на груди. Эрвин в это время прицеливался, куда воткнуть очередного зайца.
– Ты сражен?
– До основания, – Леви подошел ближе, взял с пола пакет серебристого дождика и принялся расчесывать пальцами спутавшиеся нити. Он укладывал их на ветки, склонял голову и придирчиво любовался. Эрвин тоже: он со своими зайцами аж язык высунул от усердия, увлекся, поэтому поздно заметил, что Леви любуется уже не дождиком, а им.
– Хочу с тобой пососаться.
Эрвин хмыкнул:
– Погоди, дай мне шпиль этот, – Леви закатил глаза, но верхушку из коробки вытащил. Эрвин торжественно водрузил ее на елку.
– Теперь зажигай.
Леви послушно подполз к стене и воткнул огоньки в розетку.
– И свет выключи.
– Ох, пиздец, а дракона надо убить, чтоб ты мне дался?
Эрвин дождался, пока Леви погасит свет и вернется, поймал и дернул под коленками на себя. Леви едва не сшиб елку. Обозвал его баловнем, уложил на ковер и начал домогаться. Потом затих, распластавшись на груди и запустив руки под майку Эрвина.
– Знаешь, что мы будем делать в новый год?
– Президента смотреть и есть салаты?
– Это да, – Леви серьезно кивнул. Он больше не слонялся по электричкам. Спрашивал знакомых, искал работу в Пушкине, причем искал придирчиво, планируя неизвестно что. Сказал, что у него есть сбережения, потому что он хотел уехать. Куда не сказал – это неважно, потому что больше не хочет. – У меня целый пакет бенгальских огней. Воткну их в снег, подожгу, а ты с балкона сфоткаешь.
– И что ты выложишь?
– «Хуй», конечно же.
– Неправда, – Эрвин хмыкнул, обхватил Леви обеими руками и дунул на лоб. Леви смешно встрепенулся.
Эрвин угадал. Леви навтыкал кривое сердечко и орал ему: фоткай, фоткай. Эрвин сфоткал. И видео снял. В конце Леви падал на снег в своей огромной круглой куртке и шапке с жирным краем, делал ангела и махал Эрвину. Картинка была все хуже и хуже, потому что бенгальские огни догорали один за другим.
Когда потух последний Эрвин убрал телефон. Леви, лежащий внизу, крикнул:
– Я это всерьез вообще-то!
– Вставай давай.
Леви послушался, принялся отряхиваться, он поглядывал на балкон, намекая, что разговор не окончен. Эрвин вздохнул, он очень хотел, чтобы Леви поднялся и переоделся, потому что вообще-то он тоже всерьез.
Эрвин сказал об этом позже, когда Леви, разморенный и подвыпивший, положил голову к нему на колени и обхватил за пояс.
– Я тебя тоже.
– То самое?
– То самое, – кажется, у них обоих были проблемы с выражением и принятием своих чувств.
Сколько же у них проблем: Эрвин нервно хмыкнул.
– Все будет хорошо, – пробормотал Леви. Он поймал нервозное смятение Эрвина, поднялся, уперевшись ладонями в диван, и чмокнул в подбородок.
За окном грохнул короткий домашний салют, завизжала сигнализация, и кто-то пьяно засмеялся, а потом закричал что-то жизнеутверждающее. Эрвин вспомнил нахохлившегося, печального Леви на станции Посёлок и осунувшегося себя в отражении темного окна в вагоне электрички.
Леви повернул голову, уложил ее на плечо, щекотно мазнув волосами по щеке. Он явно уже засыпал, но не хотел оставлять Эрвина в одиночестве.
Все уже было хорошо.