Work Text:
Помоги, я всё ещё в этом ресторане,
Всё ещё сижу в углу,
Скрестив ноги в тусклом свете,
И не могу прийти в себя,
Все говорят: «Какое печальное зрелище»,
Я остался там.
1. it's gonna break my heart or bring it back to life.
В Париже холоднее, чем он полагал. Чарльз рассчитывал на теплую весну с её цветущими деревьями и свежестью воздуха. Свежесть была. Промозглая, перехватывающая дыхание, скользящая по коже шлейфом мурашек, но всё же свежесть. Чарльз думает об этом, оставляя куртку в отеле. Консьерж, помогающий ему с лестницей у крыльца, уточняет, что к вечеру погода может ухудшиться, и он кивает головой, благодаря за беспокойство. Он не собирается задерживаться надолго – ему до ужаса хочется кофе, только и всего.
В Париже неуютно. Здесь светло и много места, а ещё больше – людей и куда меньше приспособлений, позволяющим таким как он передвигаться по городу. Не мутантам, конечно. Инвалидам.
Чарльз вздыхает. Он останавливает выбор на ближайшей кофейне к отелю, у него совершенно нет сил выбирать. У него вообще сил ни на что нет, разве что на причитания. Чтобы сказала Рейвен, увидь его сейчас? А Джин? Он вздыхает, позволяя боли растечься в груди вместе с холодом парижского воздуха. Ему стоит перестать так надолго задерживаться в своей голове. Ничего бы они не сказали. Да и не скажут уже. В этом и проблема.
Чёрт.
Официантка птичкой появляется у его столика, щебечет что-то про погоду и плед, и что возможно ему стоит заехать внутрь, где они обязательно подберут ему место. Он качает головой. На самом фоне вороха её мыслей сквозит сочувствием и размышлениями о том, что она бы так жить не смогла. Чарльз улыбается. Он бы и сам так жить не смог, если бы только выбор оставили. Увы.
Он заказывает просто черный кофе, решая, что хватит с него экспериментов. Ему всё равно не понравится — кофе во Франции был откровенно ужасен, по правде говоря он везде был ужасен, если только не дома. Вероятно, дело было в зёрнах, а может быть в том, кто его готовил. Хэнк кофе варил хорошо, разве что тот убегал у него вечно, оставляя пятна на плите. Они дико бесили Ксавьера первые полгода. После двадцати лет совместной жизни он привык.
Эрик готовил кофе вкусно. Умел подобрать зерна, помол, температуру воды. Добавить сливок ровно столько, сколько нужно. Выбрать чашку. Чарльз любил, когда кофе ему готовил Эрик, хоть никому и не признавался. Да и некому было. Тем более сейчас.
Чарльз вздыхает, откидываясь назад. Облака, наконец, рассеиваются, и улицы Парижа освещает прохладное весеннее солнце. Чарльз прикрывает глаза. Ему хочется тишины. Он думает, что зря решил вспомнить об Эрике и утреннем кофе — теперь, какой бы напиток ему не принесли, всё будет не то. От этого становится скверно. Чарльз скучает, откровенно скучает, но не по Эрику даже — по нему он скучать разучился, кажется — но по тому чувству, когда утренний кофе приносил в его жизнь столько довольства, что ради него стоило просыпаться пораньше. Позволять себя будить. Теперь некому было позволять, да никто и не торопился, однако в груди чешется до болезненного знакомо.
У Рейвен тоже получалось. Должно быть, это единственное, что ей поддавалось – в остальном же готовка её была ужасна даже на неприхотливый вкус Хэнка. Но кофе у неё выходил безупречным. Когда настроение с утра было подходящим, она готовила по чашечке и для них с Хэнком, а потом лишь отмахивалась, напоминая, что большего от неё пусть не ждут. Чарльз улыбался. Ему хотелось верить, что Рейвен эти кофе по утрам нравились также, как ему. Что она в такие моменты тоже с теплом вспоминала их детство и ту атмосферу, что царила в доме, стоило родителям убраться куда-то на выходные.
А что, если нет? Что если ей всё это претило до тошноты? Что, если она ненавидела готовить этот чёртов кофе, а потому и готовила его так редко? А он всё просил и просил, самовлюблённый дурак. Это её и погубило. Его самовлюблённость, самонадеянность, малодушие…
– Votre café, Monsieur.
Официантка возвращается, ставит перед ним чашку. Чарльз кивает — он на кофе этот даже смотреть не хочет. Глупость. Чарльз качает головой. Ему нужно отвлечься, развеять пучину собственных мыслей и выбраться из неё в реальный, живой мир, пока не стало слишком поздно и день ещё можно было спасти. Он берёт чашку в ладони, чуть ведёт ею, наблюдая, как смешиваются крема. Вроде как, кто-то из студентов весеннего набора умел в предсказания. Интересно, чтобы сказали о его будущем остатки этого кофе?
Он хмыкает, откидывается назад, мысленно окидывая летнюю террасу. Должно быть впервые в жизни чужие мысли его расслабляют. Их звон, их индивидуальное самобытное гудение незнакомо Чарльзу, а потому сливается в один общий белый шум, в котором можно раствориться, потеряться без страха быть…
узнанным.
Чарльз замирает, потом ведёт головой. За спиной его раздаются шаги, очертания становятся всё отчетливее. Нет, он не ошибся. Конечно он не ошибся, глупо было и надеется. Ощущение мыслей Эрика он бы узнал и на смертном одре, и с закрытыми глазами и если бы других чувств у него не осталось, он бы узнал их, себе на беду. Никогда не переставая корить себя за это, никогда не смея забыть.
И всё же он здесь. Чарльз ловит каждое его движение, смотрит пронзительно, как Эрик спокойно – расслабленно – садится напротив, оставляя чемоданчик с шахматной доской у ножки стола. Выпрямляется, сцепляет руки в замок. Смотрит на него. Усмехается.
– Как отдыхается?
Чарльз выдыхает. Ему кажется, что со стороны Вселенной это уж слишком нечестно – приводить Эрика сюда, в место, где он ожидал увидеть его меньше всего. Чтоб он сидела напротив, такой… мягкий. И расслабленный. Каким Чарльз его никогда не видел последние двадцать лет.
– Что ты здесь делаешь, Эрик? – спрашивает он, чуть наклонив голову, вглядываясь в лицо. Пытаясь угадать подвох. Разглядеть в столь знакомых чертах лица потаённый мотив.
Не получается.
– Пришел проверить старого друга.
Чарльз ведёт головой, разрывает зрительный контакт. Шпилька засчитана – громкие возмущения Эрика о «речах, которые больше никого не беспокоят» всплывают в голове, ударяют в сердце. Чарльз выдыхает, чувствуя, как начинает болеть голова. Какая же глупость.
– Сыграем?
Эрик ведёт головой, указывая на чемоданчик. Чарльз чуть наклоняется в сторону – нет, не показалось. Шахматы. Долгое время назад Хэнк, кажется, в шутку предположил, что Эрик использует шахматы в качестве извинений. Тогда Чарльз посмеялся. Сейчас было не смешно.
Он скрещивает руки на груди в дурацкой невольной попытке отгородиться. Часы ловят блик солнца, Эрик бросает на них быстрый взгляд, усмехается. Чарльз сжимает губы. Ему хочется быть столь же сильным, как эта антимагнитная стрелка. Ему хочется уметь противостоять.
– Нет, не сегодня. Спасибо.
Лицо Чарльза принимает извиняющееся выражение. Он не готов играть, он не хочет. Не может. Дать слабину, позволить чувствам из прошлой жизни вновь взять над ним верх. Это глупо, бессмысленно. Столько людей погибло из-за того, что он потакал своим слабостям. Сколько ещё…
Эрик выдыхает. Его сознание вдруг меняется, возвращая себе ощущение тяжести, серости какой-то. Чарльз боковым зрением видит, как тот поддаётся вперёд, скрещивая руки на столе. Глубоко вдыхает. Поднимает на него взгляд.
– Много лет назад, ты спас мне жизнь, – Нет. Чарльз ловит взгляд Эрика вновь – в серо-зелёных глазах лишь глубокая, неподдельная искренность. И нежность. Тот смотрит на него, как он иногда смотрел на расстроенных, измученных жизнью детей, желая помочь. – Тогда ты предложил мне дом. Мне бы хотелось отплатить тебе тем же.
Ты любишь меня? Детское наивное, оно срывается в мысли прежде, чем Чарльз успевает ухватить. Он одёргивает себя, чувствуя, как эмоции внутри борются, стягивая грудную клетку. Какой кошмар, какая глупость…
Чарльз.
Он выдыхает. Эрик тянется рукой в карман, выдвигает вперёд кулаки. Смотрит на него своими светлыми в глазами, улыбается. Красивый.
Чарльз.
– Всего одну партию. По старой дружбе.
Чарльз смотрит в ответ долго, думая, что должно быть действительно ненавидит своё глупое сердце, что так безвольно трепещет в груди. Дом? Эрик хочет предложить ему дом? Чарльз помнит тот день, помнит их разговор тогда. Он действительно предложил Эрику дом, предложил стать ему чем-то большим, чем вся та злость боль и ненависть, которую он знал. Предложил ему себя рядом. Он любил его тогда, он так сильно и безумно любил его тогда, как не любил никого больше в жизни. Тот Эрик Леншерр – мягкий, уязвимый, с мокрым от слёз лицом, что смотрел на него не веря, что вздрагивал на каждое прикосновение, будто уличный котёнок, что жался к нему так сильно – тот Эрик Леншерр, которого он увидел впервые, ещё когда нырнул в воду, разглядев в глубине глаз и одной лишь фразе. И любовь эта никуда не делась, как бы он не хотел, как бы он не пытался. Изменилась, поменяла форму. Но не суть. Эрик успел завести семью, успел потерять её. А Чарльз? А Чарльз, должно быть замер в моменте, застыл стеклянным изваянием, будто жалкая копия Эммы Фрост, в моменте, когда пуля пробила ему позвоночник. Или в ночи накануне Кубы, когда они в последний раз засыпали вдвоём. Быть может он и не проснулся вовсе, и всё это только снится ему? Какой дурацкий бы вышел сон. И теперь…
Чарльз.
Он моргает, выбирается из своих размышлений. Эрик продолжает изучать его взглядом. Чарльз хмурится, торопливо тянется ладонью вперёд. Хлопает пальцами по костяшкам. Теплые. У Эрика всегда были теплые руки, будто в противовес его холодным, но сейчас Чарльз старается об этом не думать.
А оттого, вероятно, думает слишком громко.
Эрик улыбается, переворачивает ладонь, будто уже зная результат. Белая пешка. Конечно. Они усмехаются, Эрик тянется к чемодану.
– Я буду с тобой помягче.
Эрик сверкает глазами так довольно, что Чарльз хлопает глазами. Он чувствует, как чужое сознание, будто дразня, зовёт его к себе. Ну же, Чарльз, загляни. Я буду к тебе помягче, я буду к тебе нежен, я буду заботиться о тебе, я буду лелеять тебя, только позволь, только…
– Только посмей, – зеркалит он, так что они замирают в моменте. Потом улыбаются. Чарльз чувствует, как в груди становится тепло и спокойно.
Я не нуждаюсь в твоей жалости.
Я и не сомневался.
Конечно же, одной партией они не ограничиваются. После довольно сухого разгрома Эрик требует реванша, игнорируя выразительные взгляды Чарльза, и тот, конечно же поддается, соглашаясь на ещё одну игру. А потом на ещё. Время тянется сладкой патокой, тучи больше не появляются на небе, и Чарльз чувствует до непривычного лёгкий весенний воздух, наполняющий его лёгкие.
Они делают короткий перерыв на ланч, соглашаясь на предложение официантки кажется быстрее, чем она успевает его объявить. Чарльз не следит. Он неожиданно сильно погружается в беседу с Эриком – до того лёгкой и непринужденной она оборачивается, ощущаясь глотком воды после долгих дней засухи. С Эриком до неприличного привычно. Он не задаёт глупых вопросов, не спрашивает о прошлом, не уточняет, как дела в школе. Даже если бы хотел, Чарльз бы не мог рассказать – банально не знал. Её переименовали, посвятив Джин, и он всё ещё не знал, как относится к этому, а оттого ненавидел говорить и думать об этом вдвойне. Ему было противно от мысли, что жест памяти одной из его самых близких и любимых, а оттого видимо и самых несчастных учениц, может как-то задевать его и его эго, о котором так любила напоминать Рейвен, так что он действительно старается не думать.
Вместо этого он просит рассказать Эрика про Геношу, с довольствием наблюдая, как загораются его глаза, а разум будто наполняется вдохновением. Чарльз тепло улыбается, слушая Эрика. Гордость щекочет ему рёбра и самые кончики пальцев, так что хочется похлопать старого друга по плечу, прижать к себе и прошептать на ухо или же закричать на всю улицу, как сильно он им гордится, и как сильно он рад, что у него получилось, и что Чарльз хоть косвенно, но смог помочь ему в таком деле. Но он молчит, слушая не перебивая, и думает о том, что Геноша – этот крохотный забытый богом клочок земли, стал Эрику домом после долгих лет скитаний.
И может стать его.
Когда солнце начинает клониться к закату, Эрик предлагает пройти размяться. Чарльз сверкает в его сторону глазами.
– С большим удовольствием, друг мой, да двадцать лет как не могу.
Он ожидает, что Эрик сделает сочувственное выражение или смутиться. Болезненный укол действительно мелькает где-то на фоне его сознания, так что Чарльз почти жалеет, что съязвил, но потом Эрик цокает и закатывает глаза.
– Ты не выносим.
– Не по собственной воле, – парирует Чарльз и оба они фыркают.
Чарльз делает жест рукой, мысленно обращая внимание официантки на себя с просьбой о счёте. Та торопливо кивает, отработанными движениями собирая тарелки.
– Un paiement séparé ou général pour vous, messieurs? – уточняет она, поочередно глядя на них. Чарльз усмехается, заметив легкую растерянность на лице Леншерра, а потому отвечает прежде, чем тот успевает открыть рот.
– Général, s'il vous plaît. Cash.
– Я вполне могу заплатить за себя сам, – усмехается Эрик, поняв контекст разговора. Чарльз фыркает.
– Не сомневаюсь. Но твои деньги явно нужнее Геноше, так что позволь. По старой памяти.
Эрик ничего не отвечает. Чарльз расплачивается, оставляя официантке на чай и мягко улыбаясь в ответ на её прощание. Он тянет руки к колесам, чтобы выкатить коляску к тротуару, пока не замечает, с какой лёгкостью она начинает катиться сама.
Прекрати, мысленно возмущается он, поднимая на Эрика выразительный взгляд. Тот хмыкает, чуть ведя рукой, так что коляска легко поднимается на тротуар. Если ты не прекратишь, я тебя заставлю.
Как грубо. Не одному же тебе быть джентльменом.
Чарльз закатывает глаза, чувствуя, как чужое влияние ослабляется, но не исчезает полностью. Это он понимает уже после, ощущая, с какой лёгкостью катит коляску в гору, и как быстро перебирается между щелей в мостовой. Но ничего по этому поводу не говорит.
Они прогуливаются по улочкам Парижа, лавируя меж потянувшихся на улицу с наступлением темноты туристов и жителей города. Чарльз думает, что, наверное, сам он бы не выбрался так далеко и надолго из отеля – в последнее время его утомляли столь многолюдные и тесные места, где от людских голосов и мыслей не было покоя. Но с Эриком это ощущалось проще. То ли дело было в нём, то ли в принципе в их дуэте, но они легко рассекали толпу, не прерывая диалога. Пару раз Чарльз всё же позволил Эрику помочь, в частности на переходе, когда Леншерр, едва озвучив предложение, схватился за ручки кресла и аккуратно покатил его вперёд, убеждаясь в безопасности перехода. Когда они оказались на другой стороне улицы, Чарльз выразительно посмотрел, но ничего не сказал, ощущая, как непривычно теплое чувство рассекается в груди. Кончики пальцев закололо.
— Знаешь, – тихо произносит он, когда они спускаются по парапету на дорожку, ведущую к Марсовому полю. – Я все же рад, что ты… что тебе лучше. Ты выглядишь отдохнувшим. Как тогда, – он поднимает взгляд к глазам Эрика, чувствуя одолевающее его смущение. – И, надеюсь, это действительно так, потому что радостно видеть тебя таким. Знаю, что, наверное, прошло не так много времени, но всё же я очень… – он выдыхает, не вынося чужой прямоты взгляда. Мысли путаются. Глупо это. – Прости, это снова речь, которой никому не нужно. Забыл.
— Чарльз… – голос Эрика дрогает. Он огибает коляску, касаясь его плеча и чуть наклоняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Прости меня. Я говорю злые вещи, когда теряю контроль и мне очень жаль, правда.
— Но это ведь правда, – ведёт плечами Чарльз. Эрик хмурится.
— Ну, ты бываешь занудным со своими моралями, это верно. Но в итоге все зачастую оборачивается так, что ты был прав с самого начала и послушай мы тебя, многих плохих вещей можно было бы избежать. Так что мне правда жаль, – он выжидающе смотрит Чарльзу в глаза, потом усмехается. – Знаешь, я говорил ведь Джин об этом. Что причиняю боль близким, когда мне больно. И что я избавился от этого, но в итоге оказался во власти старых привычек. Даже обидно.
— Ты говорил с Джин? – удивлённо моргает Чарльз. Дыхание у него сбивается. – Когда?
— Когда она пришла ко мне, ещё до того, как появился Хэнк. Видимо сразу после… – Эрик не заканчивает фразу, поджимая губы. Чарльз чувствует себя так, будто ему врезали в живот.
— И что она хотела? – тихо интересуется он, не глядя на Эрика. Тот хмурится.
— Спрашивала совета.
— Совета? У тебя?
— Ну, к главному советчику у неё явно не было возможности пойти, – язвит в ответ Леншерр, и Чарльз устало усмехается, признавая поражение. Эрик берётся за ручки, ведя коляску по дорожке вниз.
— И что она спрашивала? – всё же говорит Чарльз, когда они преодолевают очередной лестничный проём. Эрик молчит, сосредоточенно глядя на колесо. Чарльзу кажется, будто ему тяжело говорить об этом, но болезненное любопытство щекочет нёбо, так что он продолжает прожигать Эрика взглядом. Наконец, тот выдыхает:
— Как перестать причинять боль людям, – Чарльз моргает, ощущая, как скручивает внутренности. Эрик смотрит прямо на него, ладонью оглаживая ручку коляски, будто это чужое плечо.
— И что ты сказал?
— Правду, – просто отвечает Леншерр. Взгляд у него чуть рассеивается, так что Чарльз сам невольно тянется к нему, сдерживая себя в последний момент. – Что я вредил людям, разным людям, потому что не мог справиться со своей собственной болью и надеялся, что так смогу отдать её. Не получилось. И тогда я перестал. И начал искать другие пути, чтобы справиться.
– Помогло? – почти шепчет Чарльз. Ему хочется сказать, что ему жаль, но слова Эрика – тебе всегда жаль, Чарльз, – эхом звучат в голове, так что он молчит, надеясь, что Леншерр поймёт всё по одному лишь взгляду. Что этого окажется достаточно, что ему не придётся сдерживать себя, чтобы не обнять его.
– Отчасти. Но от боли не избавиться, сам же знаешь.
– Знаю, – кивает он, глядя в пустоту. Перед глазами встает другое лицо, старше, грубее. – Знаешь, мне однажды сказали, что моя сила в том, что я могу выносить свою и чужую боль не сломавшись. Не уверен, что это правда.
– Не обязательно нести всю боль одному. Её можно разделять. Ты сам меня этому учил.
Их взгляды встречаются.
Позволь мне разделить твою.
Чарльз отводит взгляд, возвращая руки на колесо. Эрик выдыхает, щелкая пальцами. Колеса начинают крутиться сами. Чарльз не возражает.
Они добираются до площадки близ Эйфелевой башни – туристов становится значительно больше. Небо уже почти чёрное, но сама башня ещё не горит, так что люди толпились кучками, ожидая чуда. Чарльз окидывает толпу взглядом.
– По меньшей мере три пары ждёт помолвка, – Эрик фыркает.
– Не хорошо лезть в чужие головы без спроса, Чарльз.
– Мне и не пришлось. Они думают так громко, что даже ты бы услышал, – Эрик не отвечает, переводя взгляд на башню. Чарльз скользит взглядом по его лицу, ощущая, как волнение щекочет лёгкие. Леншерр вдруг усмехается. – Что?
– Ничего, – качает головой. – Просто думаю, что мог бы вырубить её даже отсюда.
– Но ты не будешь, – с нажимом произносит Чарльз. Эрик улыбается.
– Не буду, не беспокойся. Зачем портить романтику? – взгляды их встречаются, Чарльз ощущает, как сердце его сжимается. Эрик прищуривается. – Тебе не холодно так, без куртки?
– Пойдёт.
– Ты ведь вечно мёрзнешь. А тут стало довольно прохладно.
– Хочешь предложить мне свою куртку? Скольких женщин ты покорил этим, джентльмен?
– По меньшей мере троих.
– Жаль обламывать тебе статистику.
– Тебе и не пришлось.
Чарльз фыркает, возмущенный нахальством Леншерра. Тот довольно улыбается, скрещивая руки на груди, смотрит сверкая глазами. Красивый до неприличия. Ксавьер медленно открывает рот, чтобы сказать что-то, но тут башня вспыхивает золотыми огнями, и они одновременно поворачивают головы. Чарльз улыбается, ощущая тепло общего восхищения красотой вида. Эрик, кажется, чувства его разделяет, потому что улыбка его смягчается.
Где-то справа от них раздается тихий вскрик. Повернувшись на звук, Чарльз замирает всем существом, наблюдая за предложением пары мужчин, которых он счёл друзьями поначалу. Он не может разобрать речи, что говорит стоящий на одном колене, но по довольной улыбке второго всё становится ясно.
– Они друзья детства, – вдруг произносит Эрик, не глядя на него. Чарльз удивлённо моргает. – Он говорит, что хотел сделать это последние десять лет. Но смелости набрался только сейчас.
Леншерр поворачивает голову, взгляды их встречаются. Чарльзу кажется, будто в воздухе повисает что-то ещё, тяжелое и тягучее, столь важное и столь же неприподъёмное. Он мягко улыбается.
– Хорошо, что набрался, – Эрик кивает, будто довольный его ответом. А затем ведёт рукой, разворачивая его коляску.
Они медленно катятся к выходу с площадки, когда Чарльза охватывает волнение. Он скользит взглядом по часам, закусывает щёку. Эрик чуть вскидывает бровь, уловив перемену в его настроении.
– Думаю, нам стоит закругляться, – поясняет Чарльз. – Честно говоря, в последнее время меня утомляет нахождение в столь людных местах так долго.
– Неужели наш щегол остепенился? – фыркает Эрик. Чарльз закатывает глаза. Ему хочется сказать, что всё это из-за нервного напряжения и контролировать силу, да что уж там, говорить становится напряжно, но он думает, что это будет уж слишком похоже на нытьё. Поэтому он вздёргивает подбородок.
– Я думаю, если у тебя нет планов, ты можешь проводить меня до кафе, где мы встретились.
Чтобы мы остались подольше.
Эрик замирает, глядя на него. Чарльз закусывает щеку, понимая, что сказал это мысленно.
– Ты остановился в отеле?
– Меньше квартала от кафе, – кивает он. – Примерно четыре отсюда.
– Я провожу тебя до отеля, – уверенно заявляет Эрик. Чарльз фыркает. – Что, не оставлять же тебя одного.
– Я могу о себе позаботиться.
– Зачем, если это могу сделать я, – произносит Эрик видимо быстрее, чем успевает подумать, отчего смешно морщит нос в смущении. Чарльз вздыхает, отводя взгляд, чтобы скрыть своё. – Будешь упрямиться, я тебя похищу.
– У тебя шлема нет, далеко не уедешь, – фыркает Ксавьер, чувствуя, как кресло поддаётся чужим силам и катится по дорожке вперёд.
Это всё равно будет того стоить, мысленно отзывается Леншерр, и Чарльз выдыхает, не зная, что ответить.
На выходе с Марсового поля в лицо ему ударяет ветер, так что Чарльз невольно ёжится, ведя плечами. Когда они останавливаются у пешеходного перехода в ожидании зелёного цвета, на плечи ему опускается куртка. Ксавьер поднимает голову, выразительно глядя на него.
– Если ты ещё и простынешь по моей вине, я не переживу.
Чарльз закатывает глаза, но куртку всё же оставляет.
Они добираются до отеля куда быстрее, чем он рассчитывал. Или, быть может, время просто изменило свой ход, решив поднасолить. Чарльз боролся с желанием убедить Эрика свернуть не туда, чтобы они прогулялись подольше, но ему кажется, что это будет уж слишком низко. Ты можешь просто попросить его остаться, напоминает внутренний голос, и он вздыхает, кажется, слишком громко, завидев впереди нужную вывеску. Ты можешь попросить его побыть с тобой, а не расходиться здесь у крыльца, слушая, как он просит тебя подумать о своём предложении, а потом…
– Это здесь ты остановился? – фыркает Эрик, выдёргивая Чарльза из собственных мыслей. Леншерр окидывает здание оценивающим взглядом, потом возвращается к нему. – Не скромновато?
– Хотелось тишины, – отзывается Чарльз, наблюдая, как к ним спешит консьерж.
– Месье Ксавьер, добрый вечер! Не замёрзли? – с улыбкой произносит он, взглядом окидывая куртку на плечах Чарльза. Тот стреляет в безмятежного Эрика взглядом.
– Нет, всё в порядке, – он медленно стягивает куртку с плеч, чувствуя, как кожа идёт мурашками от набежавшего холода. – Обо мне позаботились.
Эрик чуть улыбается, перекидывая протянутую ему куртку через руку.
– Позволишь проводить тебя до двери?
Боишься доверить меня местному сопровождающему?
– Прошу, нам сюда, – отзывается консьерж прежде, чем Чарльз успевает произнести что-то вслух. Эрик улыбается.
Они подходят к лестнице, где Эрик, игнорируя мотивы консьержа, с легкой руки помогает Чарльзу подняться. Тот закатывает глаза, показательно самостоятельно прокатываясь внутрь холла. Затылком он слышит чужую усмешку, перебитую торопливыми шагами консьержа. Они направляются к лифтам, втроём замирая у закрытых дверей. Пока консьерж торопливо нажимает на кнопки, Чарльз обращается взглядом к Эрику.
– Ты мне так и не ответил, – напоминает Леншерр, переводя взгляд с кнопок на него. Взгляд его становится неожиданно искренним. – Избегаешь меня?
– При всём желании бы не смог.
Эрик фыркает, отводя взгляд. Консьерж с облегчением произносит, что, кажется, лифт едет, а потом раздаётся громкий скрежет, убеждающий присутствующих в обратном. Лицо парня стремительно бледнеет. Чарльз хмурится.
– Что-то не так?
– Я-я не знаю, – взволнованно отзывается консьерж, торопливо сглатывает. – К-кажется, он сломался.
– Сломался? – негромко повторяет Эрик тоном, заставляющим вздрогнуть весь холл. Чарльз тяжело вздыхает. – К вам в отель заселился инвалид-колясочник и вы не удосужились удостовериться, что ваш лифт исправен?
– Эрик.
– П-прошу пр-прощения, у нас есть ещё грузовой.
– Вы предлагаете ему поехать в грузовом лифте? Ему?
– Эрик, – громче произносит Чарльз, обращая на себя внимание. Леншерр поворачивает голову, глядя ему в глаза. – Будь так добр, прекрати терроризировать этого джентльмена, он уж точно ни в чём не виноват.
– Я тебя провожу.
– Будет славно.
– Д-давайте я покажу… – начинает было консьерж, но Чарльз отмахивается.
– Не стоит, месье. Мой друг с этим справится, уверяю вас.
В подтверждение его слов, Эрик делает плавный жест рукой, поднимая кресло вместе с Чарльзом в воздухе. Лицо консьержа искажается от удивления, так что Чарльз мягко кивает, быстро стирая это зрелище у него из памяти.
– Какой этаж? – будничным тоном уточняет Эрик. Чарльз скрещивает руки на груди.
– Только не говори, что ты сломал лифт, чтобы повыделоваться.
– Это грубо. Почему ты выставляешь меня злодеем каждый раз, когда люди…
– Господи, даже не начинай, – устало выдыхает Чарльз, закрывая лицо руками. Ему не нужно поднимать головы, чтобы увидеть, каким довольным выглядит Эрик. – Третий. Если ты меня уронишь…
– Я скорее уроню отель.
– Тогда я точно больше никогда с тобой не заговорю.
Эрик отвечает молчаливым согласием.
Они добираются до нужного этажа в сроки рекордные для данного отеля, и у Чарльза, кажется, начинает болеть голова от попытки подчистить воспоминания случайным постояльцам, встретившимся им на пути. Когда коляска мягко опускается на пол, он облегченно выдыхает, направляя кресло к нужной двери.
– После такого, боюсь, я должен тебе партию, – произносит он, хлопая себя по карманам в поисках ключей. Эрик ловит его взгляд, чуть вскидывая бровь. – Зайдёшь? Или…
– Если приглашаешь, – отзывается Эрик, довольно улыбаясь. – У тебя же найдётся, что выпить?
Чарльз в ответ довольно улыбается.
Он быстро расправляется с замком, позволяя закатить себя внутрь номера и захлопнуть дверь. Пока Эрик снимает куртку, Чарльз закрывает номер, оставляя ключ в двери.
– Бог мой, Чарльз, ты совсем не можешь без роскоши? – присвистывает Леншерр, окидывая комнату взглядом. Чарльз приподнимает бровь, подъезжая к мини-бару. Номер действительно был одним из лучших в отеле – с большим диваном, журнальным столиком, письменным столом и кроватью королевских размеров. Но Чарльз брал его скорее из практических соображений, чем эстетических.
– Это единственный номер, размер которого позволяет перемещаться на коляске, – пожимает он плечами, а затем усмехается. – Уборщицы меня ненавидят. Думают, что я им весь паркет испорчу колёсами.
– Учитывая состояние отеля, я думаю это не сильно повлияет, – Чарльз выразительно смотрит на него, но Эрик лишь пожимает плечами.
Они располагаются на диване, раскладывая шахматы на журнальном столике. Чарльз разливает виски по стаканам со льдом, ставя бутылку на столешницу. Протягивает стакан Эрику.
– За что будем пить? – спрашивает он скорее в шутку. Эрик смотрит неожиданно серьёзно, мягко улыбается.
– За встречу? – Чарльз, чувствуя, как одолевает его смущение, кивает.
– За встречу.
Они тихо чокаются. Чарльз делает большой глоток, ощущая, как алкоголь теплом разливается в груди, потом шумно выдыхает, глядя на то, как Эрик откидывается на диване, довольно улыбаясь. Сам Чарльз решает остаться в кресле, хотя бы на время игры.
– Ходи.
Игра проходит довольно легко. Возможно дело в отношении – они больше пьют, чем играют, и Чарльзу кажется, что ничем хорошим это не закончится, уж точно не для его игры. После третьего стакана он почти дарит Эрику ферзя, отмахиваясь от его довольной улыбки. На пятый он теряет коня, а затем и слона. Когда в итоге остаётся лишь тура, Эрик фыркает.
– Я думаю, это мат, Профессор.
– Я думаю ты торопишься с выводами, – фыркает Чарльз.
Он двигает пешку. Следующие несколько ходов его тура, единственным воином в поле, один за другим выкашивает крупные фигуры Эрика. Сам Леншерр на это лишь хохочет, оправдываясь, что он поддался. Чарльз улыбается.
– Он просто солдат, не знающий любви, – произносит он, кивая на башню. – Ему нечего терять.
– Его Король всё ещё жив.
– Думаю скоро это станет проблемой короля.
Эрик фыркает. Через пару ходов становится ясно, что партия идёт в никуда – они выпили слишком много, чтобы принимать хоть какие-то разумные решения. Разговор петляет, перескакивая с темы на тему, и в какой-то момент Чарльз ловит себя на том, что гогочет над какой-то абсолютно бессмысленной фразой Эрика, а тот повторяет её снова и снова, будто пытаясь предать ей веса. В номере душно. Эрик расстёгивает верхние пуговицы рубашки, обнажая покрывшуюся бисеринками пота шею. Чарльз измученно стонет. Леншерр смотрит на него мягким, чуть затуманившимся взглядом, скалится в улыбке.
– Что?
– Это нечестно, – мямлит Чарльз. Эрик смеётся, вновь спрашивая Что? — Ты лишил меня ног, ты лишил меня волос, и ты всё ещё самый красивый из мужчин, кого я знаю. Это нечестно. Ты мог бы хотя бы состариться, как сморчок, но не-е-ет, ты с годами точно вино.
Эрик цокает, бурча что-то невнятное. Щеки его, и без того красные от выпитого алкоголя, кажется краснеют ещё больше, но Чарльз не думает об этом. Плечи у него ноют так, что он решает, что хватит с него кресла. Подкатившись к дивану поближе, он неловко, несколько торопясь и запинаясь, пытается выбраться, но каждая попытка оканчивается тем, что он бессильно падает обратно, захлёбываясь смехом. В конце концов, Эрик тянет его на себя, обхватывая за талию. Чарльз наваливается на него, позволяя затащить себя на диван, будто тряпичную куклу, и от абсурда происходящего становится смешно. Чарльз давит Эрику на плечи, перекатываясь на другую сторону и, наконец, плюхаясь на диван. Мгновение они оказываются почти прижаты друг к другу, и прежде, чем Чарльз успевает смутиться – он всё равно бы не смог, слишком много в нём алкоголя – Эрик ведёт носом, едва касаясь его кожи.
– У тебя тот же парфюм, – произносит он тихо, но от близости его голоса и дыхания по коже Чарльза идут мурашки. Он откидывает голову назад, пьяно глядя на Эрика, а потом произносит прежде, чем успевает пожалеть:
– А тебе он всё так же нравится.
Эрик кивает, будто это был вопрос, а не утверждение. Руки его обвивают талию Ксавьера, прижимая к себе, нос скользит по коже, щекоча дыханием. Чарльз прикрывает глаза, мысленно считая до десяти в попытках успокоить разбушевавшееся сердце. Не получается.
– Эрик, что ты делаешь? – спрашивает он, прочищая горло. Леншерр не отвечает, продолжая водить носом по его коже. – Эрик.
– Знаешь, для меня всё так же, – отзывается, наконец, Эрик, не поднимая взгляда. – Ты самый красивый мужчина, которого я знаю.
Чарльз гогочет. Происходящее кажется ему сюрреалистичным – они будто разом оказываются во всех его кошмарах и прекрасных снах одновременно. Эрик не отрывается от него и даже не заглядывая ему в мысли, Чарльз чувствует, как они горят.
– Эрик, – сдавленно произносит он, впиваясь ему руками в плечи в слабой попытке отстраниться. — Эрик, я думаю нам стоит остановиться.
— Почему? – будто с искренним непониманием спрашивает Леншерр. Он касается губами его кожи, заставляя вздрогнуть всем существом. – Я не хочу этого.
— Эрик… – шумно выдыхает Чарльз. – Ты… мы оба пьяны. Мы оба разморены и это…
— И это единственное, чего я хочу. В чем я уверен. Чарльз, – Эрик наконец отрывается от его шеи, поднимая голову. Пальцы его касаются щеки Ксавьера. – Посмотри на меня, – Чарльз нехотя поворачивает голову, вздрагивая от близости лица Леншерра к его. Эрик смотрит прямо, его глаза чисты, и в них всё то, чего Чарльз так боялся. – Чарльз.
— Эрик.
Когда Эрик тянется вперёд, осторожно целуя его, сердце Чарльза, кажется, взрывается.
Они целуются и в этом нет ничего необычного, говорит себе Чарльз. Они целовались до, много и много раз, последний из которых был уже после победы над Апокалипсисом. Тогда Эрик позволил себе забыться, а Чарльз так сильно хотел ему помочь, что не смог устоять. Тот поцелуй был отчаянный, холодный, с солёным привкусом слёз и боли, сдавливающей головы и сердца обоим. В этот раз Эрик на вкус как виски, губы у него сухие и тёплые, а руки шершавые. Они жмут его к себе и забираются под футболку, так что Чарльз вздрагивает, а Эрик смеётся, разрывая поцелуй.
– Какой же ты подлец, – шипит Чарльз, когда Эрик вновь прижимается носом к его шее, руками же продолжая бродить у него под футболкой.
– Почему? – мурлычет Эрик ему куда-то за ухо. – Ты знаешь, что я никогда не лгу тебе.
— У тебя ведь есть кто-то там, – фыркает Чарльз, невольно вздрагивая, когда Эрик целует его в шею, а потом и вовсе шипит, стоит ощутить остроту чужих зубов. – В Г-геноше. К кому ты вернёшься, после…
— Есть, – кивает Эрик, чуть улыбаясь. Сердце Чарльза падает. – Была точнее. Мутантка, мы познакомились, когда она попыталась влезть мне в голову.
— Телепатка? – фыркает Ксавьер, невольно выгибаясь, потому что Эрик продолжает выцеловывать его шею. – Это почти грубо.
— Да. Кажется, я ей нравился.
— Ну конечно, – тянет Чарльз, невольно ойкая, когда Эрик чуть щипает его за пояс. Одним движением он закидывает его обездвиженные ноги на диван, располагая так, чтобы оказаться между ними. – И трахается она небось просто отпадно.
— Понятия не имею, – спокойно отзывается Эрик, вновь прижимаясь к его шее. – Она, кажется, всё хотела затащить меня в постель, но я всё не мог выбросить из головы тебя, – сердце Чарльза тихо ухает. Он пытается отстраниться, но Эрик лишь сильнее прижимает его к себе, медленно опуская на подушки. – Как тебе удаётся? – спрашивает он, нависая над ним. Щеки у него горят, а дыхание сбивается. Чарльз не уверен, что всё ещё способен испытывать возбуждение, но дыхание его при виде такого Эрика сбивается. – Двадцать лет прошло со дня нашей встречи, когда ты прыгнул в воду и залез мне в голову, а я всё никак не могу вытравить тебя из своей головы.
— Жаль, что твоего шлема больше нет, да? – язвит Чарльз. Эрик закатывает глаза, требовательно целуя его. Чарльз глухо стонет, ощущая, как чужие пальцы сжимают ему рёбра. Тебе же он так нравился. Спокойно себя чувствовал?
— Не так спокойно, как сейчас, – отзывается Эрик, отрываясь. Чарльз обхватывает его за шею, пальцами зарываясь в волосы.
— Я ненавидел эту штуку, – искренне произносит он, оглаживая чужой затылок. Эрик мурлычет, будто кот, целуя его в челюсть. – Ненавидел.
— Я знаю, – шепчет Эрик, дорожкой поцелуев поднимаясь выше к виску. – Но ты любил меня, – произносит он скорее утверждая, чем спрашивая. Взгляды их встречаются. – И любишь. Даже после всего, что я натворил, после…
— Как я могу не любить? – спрашивает Чарльз. Он чувствует себя, как открытая рана – каждый новый вдох мурашками сквозит по телу. Ему хочется закричать, ему хочется сорваться и убежать, влезть Эрику в голову и заставить забыть всё, что произошло. Вместо этого он ласково касается его лица, пальцами убирая спавшую на глаза прядь. – Ты украл моё сердце в момент, когда я прыгнул в воду. Притянул за все те крошечные частицы железа в моей крови и не отпускал, как бы я не просил, как бы я не умолял. Какой был у меня выбор, кроме как любить тебя?
У Эрика, кажется, начинают блестеть глаза.
Они тянутся вперёд одновременно, прижимаясь друг к другу так сильно, будто боятся, что другой исчезнет. Чарльз впивается пальцами в волосы Эрика, ощущая, как тот сдавленно рычит, пока его язык проскальзывает внутрь, жадно касаясь всего, до чего только может дотянуться. Становится невыносимы жарко и душно, и грудь сдавливает от недостатка воздуха так, что кажется ещё секунда и вся комната вспыхнет. Чарльз отдалённо слышит, как начинают звенеть металлические приборы в комнате, если не во всём отеле, отчего становится невыносимо хорошо.
Знать, что он сводит с ума Эрика так же сильно, как Леншерр сводит его.
Будто прочитав его мысли – а быть может Чарльз просто думал слишком громко – Эрик рычит, разрывая их поцелуй, а потом подхватывает Чарльза под бёдра, прижимая его к себе. Ксавьеру приходится обвить его шею, носом уткнувшись ему куда-то в шею. От Эрика привычно пахнет металлом и теплом, а ещё почему-то хвоей, и Чарльз начинает дрожать от мысли, как сильно скучал по этому.
Эрик переносит их на кровать и кладёт его на кровать со всей осторожностью и нежностью, тут же целуя, потом отрываясь и целуя его вновь. Губы его ползут ниже, он жаден и голоден, и Чарльз боится касаться его мыслей, потому что ему кажется, случись это и оба они сгорят заживо.
Вместе этого он хватается за край футболки Леншерра, и тот позволяет ему стянуть ткань с себя. Чарльз мученически стонет, окидывая торс Эрика быстрым взглядом.
– Может быть, твоя истинная мутация — это невозможность стареть? – шипит он, обхватывая Эрика за грудь, пока тот раздевает его, параллельно выцеловывая каждый фрагмент обнажившийся кожи. Леншерр фыркает. Чарльз оглаживает сильную спину, думая, что будь это сном, он бы хотел остаться так навечно. Эрик, вновь уловивший перемену в его настроении, встречается с ним взглядом. В глазах его – таких чистых в свете заглянувшей в открытое окно луны – Чарльз вдруг видит то же, что видел в них в тот далёкий день у тарелки.
Облегчение.
– Дом, Чарльз, – шепчет Эрик, наклоняясь и целуя его так нежно, что у Чарльза заканчиваются мысли. – И любовь. Ты дал мне и это тоже. Позволь разделить.
И Чарльз кивает, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слёзы. Эрик оглаживает его щеку и целует вновь, и Чарльз всё же плачет, думая о том, как сильно все эти годы он любил Эрика, думая, что это не взаимно.
И как же сильно ошибался.
На утро он просыпается от лучей солнца, скользнувших в комнату через раскрытое окно. Первые мгновения он не может понять, отчего ему так тяжело и тепло, а затем, сморгнув остатки сна, недоверчиво замирает, вслушиваясь в тишину номера. Он ощущает тяжесть чужого – родного тела рядом, кольцо рук, что так крепко прижимают его к себе. Голова Эрика покоится у него на груди, почти прямо напротив сердца. Лицо его во сне выглядит спокойным и умиротворённым, разве что следы былой усталости и боли тенью залегли в глубине крохотных морщин.
Чарльз проводит рукой по вьющимся волосам, невесомо касаясь их, взглядом скользит по мышцам спины, исполосованным красными линиями. Сердце в груди ухает. Эрик выглядит таким расслабленным и домашним, что в реальность происходящего едва ли верится. Как он мог заслужить такое счастье? думает Чарльз, зарываясь пальцами в волосы. Эрик мысленно вздрагивает, видимо просыпаясь, и Чарльз корит себя. Он опять всё испортил. Как он может заслужить такое, после всего, что натворил, после всей той боли и лжи, что он причинил людям, после того, как люди погибли по его вине, как он мог…
– Чарльз, – тихо произносит Эрик ещё сиплым ото сна голосом. Он ведёт головой, носом касаясь груди Чарльза. Потом открывает глаза, смотрит на него долго-долго. На секунду Чарльзу кажется, что он сейчас отстраниться, а потом и вовсе встанет, и уйдёт, но Эрик лишь тянется вперёд и мягко целует его в висок, отчего по коже идут мурашки. А потом тянется к губам, и, обжигая дыханием кожу, шепчет: – Успокой свой мозг, Чарльз. Всё хорошо.
И Чарльз невольно охает, отвечая на поцелуй. Когда Эрик отстраняется, он не торопится вставать, наоборот устраивается на груди Ксавьера поудобнее, кладя подбородок на сложенные в замок ладони.
– Хорошо спалось?
– Лучше, чем когда-либо, – отзывается Чарльз, улыбаясь. Он мягко оглаживает лицо Эрика ладонью, пальцами зарываясь в волосы. Тот подставляется под прикосновения точно кот, едва ли не мурлыча. Губы его тянутся к запястью Ксавьера, нежно целуя.
– Ты голодный? Живот, кажется, урчит.
– Я всё ещё могу чувствовать свой живот, Эрик, – с мнимым укором произносит Чарльз, на что Эрик фыркает, быстро целуя его в район пупка. – Но не знаю. Больше хочется кофе.
– Мы спустимся вместе? Или мне сходить самому?
– Думаешь они уже починили лифт? – изгибает бровь Ксавьер. Эрик закатывает глаза. – Но нет, местный кофе ужасен. Я хочу твой.
– Мой?
– Мне всегда нравилось, как ты готовишь кофе.
– Ты никогда не говорил.
– Повода не находилось.
Эрик смеётся – мягко и совершенно по-доброму – и Чарльзу кажется, что от звука его смеха внутри у него начинает всё искриться. Приятное ощущение.
– Я скучал по твоему смеху, – тихо произносит он, беря лицо Эрика в свои ладони. Эрик мягко улыбается, обхватывая его руку и прижимаясь губами к костяшкам. – И по тебе, – подушечкой большого пальца он оглаживает щёку Леншерра, задерживаясь на крохотном шраме у самого глаза. Ощущение рубца под пальцами заставляет его нахмурится. – Но, мой дорогой, я старый человек. Я потерял очень многих. Я не могу…
– Чарльз.
Эрик отнимает его руки от своего лица и берёт в свои, мягко оглаживая холодные костяшки. Прижимается губами. Поднимает взгляд.
– Я не прошу тебя давать мне обещаний…
– Ты знаешь, что я и не смогу, – отвечает Эрик, и Чарльз кивает, на мгновение прикрывая глаза. Сердце болит, болит безумно, и Чарльзу кажется, что он не вынесет этого больше. Но Эрик тянется вперёд, Эрик касается его лица и заставляет посмотреть на себя. – Но я хочу быть рядом, я хочу быть с тобой. Я не могу пообещать тебе, что ты найдёшь со мной покой…
– Покой никогда не был вариантом.
Эрик замирает, а потом смеётся, и Чарльз тоже смеётся и тянется вперёд, и они целуются, так что в груди у обоих расплывается тепло.
– Пойдём, – говорит Эрик, оторвавшись от его губ. Прежде, чем Чарльз успевает съязвить на эту тему, Леншерр тычет его под рёбра, а потом, намеренно ворочаясь, поднимается с кровати. Чарльзу открывается столь прекрасный вид, что он забывает все колкости. Эрик потягивается, потом поворачивается к нему и, чуть присев, сбрасывает одеяло, а после подхватывает его под коленями, так что от неожиданности Чарльз крепко обхватывает его за шею.
– Куда? – спрашивает он, когда Эрик выпрямляется с ним на руках. Тот делает задумчивый вид.
– Для начала – в душ. Точнее в ванную.
– Будешь мыть мне волосы? – с издёвкой спрашивает Чарльз.
– Уж точно потру спинку.
– Балуешь. Я же привыкну к такой роскоши.
– К такой можно, – фыркает Эрик. – Потом мы добудем тебе кофе.
– И никто из людей не пострадает, – с нажимом произносит Чарльз. Эрик фыркает, быстро целуя его в нос.
– Как скажешь, любовь моя.
Чарльз улыбается, щурясь от довольства. Он думает, всего на секундочку, что, быть может, после всех этих лет скитаний и боли они заслужили если не покой, то время, проведённое рядом друг с другом.
Хотя бы немного.