Work Text:
белоснежные крылья чана срослись неправильно, криво и страшно на них смотреть – но чего дои бояться? чего дои не видел в своём падшем ангеле? белоснежные крылья чана сыпятся по полу комнаты белоснежными листами-черновиками. чан топчет эти выпавшие перья, неудачные наброски, сотни строк его запутанных мыслей, в мусорное ведро больше не помещаются скомканные и почти чистые страницы очередной тетради. чан расходует бумагу просто так, просто так ощипывает свои переломанные крылья в студии, и ничего не получается.
ангелы падают, как звёзды – когда становятся никуда не годны. чан упал давно, чан давно больше не ангел, и ничего у него не получается. не выходит ничего дельного, ничего не звучит, как должно, и его переломанные крылья стелятся по полу черновиками текстов. чан зачёркивает строку за строкой, пока не перечёркивает всю страницу, пока она не похожа на линованный лист. чан смотрит на перья по полу комнаты и чувствует злость, чувствует разочарование и больше не может выносить этого всего. он хочет обратно на небеса, но ещё ни одна звезда не смогла взобраться обратно на ночное небо, а он там не нужен и подавно. бездарный, бесполезный, обречённый на провалы, один за одним.
чан упал однажды – и больше никогда не поднимался. по ночам, лёжа в кровати, он думал о раскинувшихся в стороны своих переломанных страшных крыльях, о бессмысленных текстах, о трёх годах, которые он провёл в изгнании с небес.
он мог лучше. он мог – но это было раньше. а потом что-то изменилось, а потом он стал бесполезен и не брал ручку в руки два месяца подряд, и вот его выставили за порог с ближайшей попутный звездой. эта звезда, быть может, вернулась на небосвод, кто знает, чан давно не видел джисона. но сам он – лишь падший ангел.
чан чувствует, как раздражение сжимает грудь, хочется сделать хоть что-то, полезное, что получится, хочется вскочить с кресла и закричать, что есть сил, чтобы в этом отчаянном ангельском плаче весь мир услышал новый шедевр. чан чувствует, что скоро прогорит до тла, и его крылья, обугленные, изуродованные, станут ещё в сто крат страшнее, и перья на полу станут ещё в сто крат нескладнее.
но чего дои бояться? чего он не видел в своём падшем ангеле? он сам – чан клянётся – всевышний. за его спиной сияют звёздным светом белоснежные крылья, аккуратные, нежные, чан любит их, чан не смеет ощипывать слепящие перья. дои не боится чановых изломанных крыльев, не боится топтать на полу студии оборванные черновики, в них нет души. в них нет чана – он скоро сгорит, и не останется ничего. дои приносит с собой благовония, когда стучится в студию осторожно и тихо. пусть горят цветы.
дои приносит с собой небесный свет, чан клянётся, самый яркий. дои никогда не падал, не упадёт, не должен, он никогда не станет таким же бестолковым, как чан. он весь светится идеями, словами, звуками, он есть божество для чана. для падшего ангела с самого дна мироздания и уличный фонарь слепит короной всевышнего – так дои говорит. но дои – он ведь и есть идеал. он есть природа музыки, он есть то, чего чану так отчаянно не достаёт.
чан тянет руки с самого дна, со своего низкого кресла к дои, просит забрать его обратно на небеса, хоть на денёк, и дои ласково улыбается. он подходит вплотную, так, что кажется, его огромные крылья становятся их общим коконом. чановы обломанные, общипанные, подёрнутые пеплом – даже стыдно показывать. чан жмётся к животу дои щекой, вдыхает цветочный порошок для стирки, чан просит забрать его с этого дна так отчаянно.
у него ничего не получается, он бесполезный, совершенно бесталанный, совсем не ангел – а ведь когда то был. на себя другого, более молодого, живого, ангела, чан тоже смотрит как на бога. он светился. светился ярче всех звёзд и солнца, его крылья блестели совершенством, чан помнит, как он был выше неба, и весь мир – как на ладони… чан помнит себя богом и знает себя падшим.
чан помнит себя живым и знает – потухшим.
дои поднимает лист с пола, прямо из-под ног, и чан хочет выхватить из его рук своё отвратительное перо. там ничего нет, там нет рифмы, нет смысла, нет чувств и души, это стыдно показывать, но дои улыбается. у него самая красивая улыбка.
– так хорошо звучит, – он склоняется к чану, оставляет жгущиеся звёздами поцелуи на его горячном лбу, – ты хорошо постарался, мой ангел.
дои всё ещё зовёт чана так – а ведь он больше не ангел. больше ничего не может, и дои бы следовало оставить его здесь, на самом дне. чан больше не ангел, но дои приносит ему благовония.
– помогает сконцентрироваться, – шепчет он, и тяжёлый запах стелется по полу, пропитывая линованные листы уродливых перьев. чановы ужасные крылья никнут всё ниже.
– я не могу так больше, – чан шепчет в чужую одежду, обнимает дои изо всех сил, он так хочет снова гореть.
он хочет сжечь все эти черновики, все неудачные попытки, он хочет выдрать свои крылья и сжечь их тоже, чтобы снова гореть самому. чан согласен быть человеком – с уродливыми шрамами, с месяцами напрасной работы, с тысячами неудачных песен, лишь бы быть. лишь бы снова загореться, снова жить, потому что падший ангел никогда не заберётся на небо – а человек может попытаться.
чан хотел бы попытаться – но у него недостаёт сил.
– ты прекрасно справляешься, – дои тянет чана за собой, прочь от рабочего стола, прочь он бумаг и перьев, он падает с чаном на неудобный диван – но сейчас он кажется лучше любого небесного ложа.
дои смотрит чану в глаза и видит в них любовь. чан видит её тоже. сильную, такую удивительную – сам дои о такой много писал. они лежат на узком диване, сплетаются ногами и чан почти чувствует, как они становятся одним целым. ангел идеальный, почти божество, и ангел падший, неправильный и хрупкий, они становятся чем-то выше неба, выше звёзд и вселенных. чан чувствует как наконец расслабляется, как опадают неподъёмным грузом крылья, и закрывает глаза. он не может заснуть, как бы ни хотел.
– всё будет хорошо – дои повторяет вновь, как если бы чан был несмышлённым, совсем бесполезным, совсем безнадёжным. – мой драгоценный ангел.
– ничего не получилось. весь день – и ничего. – чан прячется в чужом плече от целого мира. он ищет покоя в руках дои, он ищет тепла и наконец-то выхода из бесконечной пустоты и темноты. чан тихо плачет в чужих руках, неправильный, разбитый, почти неживой, он больше не горит и больше не ангел, и крылья, неправильно сросшиеся, болят. чану так больно, так страшно больше никогда не подняться на небо – и с ним в этом страхе есть только дои, его божественный свет, его такое удивительное существо, почему-то обещающее, что всё будет хорошо. ничего уже не будет – чан в этом уверен.
– посмотри на меня, – дои говорит так нежно, так осторожно и внимательно – он действительно ангел. чан поднимается голову и вдруг видит в тёмных глазах дои бесконечные звёзды.
чан смотрит завороженно. смотрит, и всё недостаточно, и всё мало, никак не может отвести взгляд. чан видит, кажется, бога в глазах дои.
– ты так прекрасен, – он гладит щёку своего падшего ангела невесомо, будто чтобы не спугнуть, размазывая влажные пятна слёз. под пальцами дои рождаются звёзды, жгутся и шипят, готовые сорваться на землю. – самый замечательный. я вижу в тебе целые галактики, хён. галактики и музыку, сколько новых мелодий. ты удивительный.
дои говорит искренне, потому что ангелы не могут врать, и чан верит каждому его слову. отчаянно, бросаясь в крайности, но он вдруг чувствует, как в груди зацветает музыка, как снова его изломанные крылья начинают сиять, совсем правда тускло, но он снова чувствует себя живым. совсем ненадолго, совсем глупо и наивно, у чана всё ещё нет сил, и от его бережной, щедрой души остался лишь пепел, но дои собирает из этого пепла что-то новое. медленно, методично он снова и снова тащит чана из ямы, и даже не гаснет сам. чан так благодарен. он об этом не говорит – но дои и это видит в его красных от слёз глазах.
– пожалуйста, отдохни, мой ангел, – просит он, и на чана вдруг наваливается вся тяжесть усталости, которую он отчаянно комкал в напрасно растраченную бумагу. дои будто всевышний – он командует этой реальностью, он повелевает чаном. – и когда ты проснёшься, ты снова засияешь.
чан не засияет – никогда, пока не умрут все звёзды на небе, он не засияет, но очень постарается. раз дои сказал, он обязательно попробует. и может быть, новые перья, которые упадут с его уродливых крыльев, превратятся во что-то красивое. во что-то стоящее, хотя бы.
чан не засияет, но тянется за поцелуем, коротким касанием губ, прежде чем заснуть на чужой груди. может, он никогда больше не будет ангелом. никогда не будет ярко гореть, оставив вместо сердца лишь остывающий пепел. может, даже никогда больше не вернётся в маленькую студию, ничего не напишет, не создаст. но по крайней мере когда он проснётся, дои будет рядом. он будет здесь, сцеловывать слёзы с щёк, гладить нежными руками страшные крылья чана, и может, пока он здесь – чан продолжит пытаться.