Work Text:
Протяжный скрип и затем хлопок входной двери, тихий шорох осыпающейся с потолка штукатурки и неразборчивые ругательства, последовавшие сразу после, — как и всегда, появившись, Разумовский тут же заполняет собой все пространство: будь то хоть огромная аудитория, хоть крохотная съемная однушка.
Олег жмурится, пытаясь найти в себе силы и подняться, встретить пришедшего, но, бегло глянув в стоящее у кровати зеркало и пересекшись с собственным отражением глазами, понимает, что спешить показываться Сереже не стоит. Собственный взгляд в подступающих сумерках спальни такой пустой и болезненный, что и самому-то делается дурно.
Олег протирает лицо ладонями: стереть нелепое отсутствие выражения не получается. Значит, лучший способ не дать Серому повод себя накрутить — остаться в полумраке спальни, возможно, с порога утянуть того на кровать — чтобы точно не успел заметить и начать беспокоиться. Потому что беспокоиться, правда, не о чем. Все, как всегда. Все привычно. Так привычно, что хоть вешайся.
— Олег, — требовательный звонкий голос раздается совсем рядом, а затем Сережа возникает на пороге, уперев руки в бока. Один только вид его говорит о том, что ему есть, что рассказать и весь остальной мир сейчас не интересен. Олег облегченно выдыхает. Оно и к лучшему. — Ты представляешь, что сказал мне этот маразматик?
Сережа заходит в спальню, останавливаясь перед кроватью. Когда он начинает расхаживать по комнате, собирая спешно скинутую утром домашнюю одежду, в остатках солнечного света можно разглядеть белеющие в рыжих волосах кусочки штукатурки. Олег, пытаясь смотреть куда-нибудь в сторону, старается сконцентрироваться на рассказе Разумовского о том, как «очередной дилетант на месте преподавателя» не оценил гениальную идею молодого дарования, не вписывающуюся в рамки учебной программы.
Сначала Олег не мог отвлечься от ощущения давящей тяжести в груди и реагировал на монолог Сережи, скорее руководствуясь выработанной за годы привычкой: здесь полагается кивнуть, эта пауза предполагает уточняющий вопрос. Но когда Разумовский, раскрасневшись так, что было видно даже в зыбком сумраке, закончил хаотично метаться по комнате и остановился, разыгрывая карикатурную сцену диалога, не улыбнуться и не увлечься зрелищем стало невозможно. Вскоре Олег обнаружил себя, поддерживающим очередной каламбур, улыбающимся так широко, что начинало сводить скулы. Если не думать, только не думать, то можно и самому поверить, что все по-прежнему, все хорошо.
Сережа плюхается на кровать рядом с Олегом, тяжело дышит, возмущается в последний раз, своеобразно подытоживая:
— Ну, такой бардак, скажи?
Олега пробивает на смешок. Тот звучит странно звонко, прокатывается по телу дрожью — как от перенапряжения. Бардак, да. Кругом такой бардак: что снаружи, что внутри.
— Говорю, — усмехнувшись кивает в ответ и тянется поцеловать в висок.
Сережа улыбается — в глазах мелькают хитрые искорки — и быстро целует куда-то в скулу, у уха, спускается по линии челюсти. Олегу почему-то вновь делается смешно, но он подавляет в себе эту нездоровую эмоцию. Отчего-то становится не по себе: странное чувство завязывается в груди узлом, в голове неприятный жар. Олег старается сосредоточиться на чужих прикосновениях, но не успевает: Сережа вдруг отстраняется, заглядывая в лицо, кладет теплую узкую ладонь на щеку Олегу. Тот встречает этот странный взгляд, привычно улыбается, тут же опуская веки, целует тонкие пальцы, чуть поворачивая голову. Заигрывающе щурится, приоткрыв глаза, тянется к чужому запястью, но Сережа, останавливая, зачем-то вновь заставляет смотреть себе в лицо. В полумраке внезапная серьезность выглядит укором, и тщательно игнорируемая тяжесть в груди, ставшая за последний месяц привычной, наваливается с новой силой. Олег смотрит прямо Сереже в лицо — впервые за весь вечер.
— Олеж, у тебя все в порядке? — негромко, веско, с подозрением.
Олег хочет ответить согласно или пошутить — сделать хоть что-нибудь. Но в легких неожиданно не хватает кислорода, тело будто окоченело. Сердце от простого вопроса колотится, как сумасшедшее. Олег хмурится, не понимая, что происходит, ощущая, как внутри поднимается какая-то лихорадочная дрожь. Сережа тем временем продолжает, сидя прямо напротив, поглаживая кончиками пальцев по щеке:
— Я, еще когда только вошел, заметил, что ты странный какой-то. Думал, показалось. А теперь вижу, что нет. Олег, у тебя все хорошо?
Тон у Сережи мягкий, но стальные требовательные нотки все равно опасно сквозят в нем. Олег отворачивается, смотрит куда-то на сбившееся в изножье кровати одеяло. С трудом — слова, словно наждачка, царапают горло — заставляет себя выговорить:
— Все нормально, Серый.
На родном имени голос ломается, звучит со странным надрывом. Дышать становится совсем нечем, в глаза будто песка сыпнули. Олег не сразу замечает, что складки одеяла, которые он с таким усердием рассматривал, словно размываются, сливаются в одно неясное пятно.
— Олег…
Голос Сережи звучит испуганно, он обхватывает чужое лицо уже двумя ладонями и вновь разворачивает к себе. Олег делает судорожный вздох и чувствует под пальцами на своих щеках странную влагу. Он расфокусировано смотрит в растерянное лицо напротив, еще раз судорожно вдыхает и вдруг понимает . Шокировано замирает.
Он плачет. Плачет впервые за долгие годы. Плачет перед Сережей.
Олег давит в себе очередное рыдание, чувствует, как краснеют уши, шея. Хочет вырваться из хватки теплых ладоней, но Сережа, к которому вернулся дар речи, не позволяет, и остается только стыдливо прятать взгляд.
— Олеж, — Сережа обеспокоенно, широко распахнув глаза, заглядывает в лицо, спешно стирает бегущие по чужим щекам слезы, — что случилось? Болит, может, что-то? Или, — в голосе появляется незнакомая, направленная во вне угроза, на дне глаз плещется внезапный гнев, — тебе кто-то… что-то сделал?
Олег упрямо молчит и не смотрит на друга.
— Волч, - — Сережа садится еще ближе, перемещает ладони на плечи Волкову, старается вновь заглянуть в глаза, — ты только скажи. Клянусь, живыми они от меня не уйдут.
В любой другой момент Олег бы умилился этой небывалой воинственности в звенящем от напряжения, тихом голосе и Сережиной готовности защищать его, несмотря на то что оба знали: Олег сам в состоянии за себя постоять. В любой другой момент Олег бы умилился. Но сейчас все эти слова ощущались ударом под дых. Собственная слабость вызывала жгучее отвращение, от которого в груди зарождался очередной жалкий скулеж. Жалкий. До чего же он жалкий. На Сережу стыдно смотреть до сводящего внутренности страха.
— Олег, кто? Назови мне.
Олег безрадостно усмехается, с губ срывается истеричный смешок. Он сам не раз — тогда, еще в детдоме, — задавал этот короткий вопрос Сереже точно таким же безапелляционным тоном. Но слышать его в свой адрес казалось теперь таким унизительным. Олег давит очередной всхлип, бесится от того, что не может остановиться. Сережа, тяжело дыша от гнева на несуществующего обидчика, терпеливо ждет ответа. А что отвечать? Кто? «Ты, Серый»? Вряд ли Сережа действительно в чем-то виноват. «Я сам, Сереж»? Это был бы правдивый ответ. Даже слишком. Сереже об этом знать совсем не обязательно. Пока что нет.
Олег отстраняется. Аккуратно взяв за запястья, убирает чужие ладони с плеч. Сердито утирает лицо, чувствуя, как колотит крупная дрожь, как напряжено все тело, как комом застревает в горле очередное рыдание. На Сережу смотреть все еще стыдно. Голос звучит сдавленно и глухо:
— Да никто, Серый. Забей, правда, нормально все. Не знаю, с чего это вдруг… Извини!
Олег, по-прежнему не поднимая глаз, собирается встать с кровати, выбежать прочь из квартиры и не попадаться Сереже на глаза еще пару дней. А желательно — месяцев. Жаль, такого количества времени у них уже нет.
Лихорадочные мысли обрываются на миг, когда его вдруг вновь хватают за плечи: в этот раз жестко, цепко. Сережа буквально роняет Олега на себя, заставляя уткнуться носом куда-то в плечо, в колючий ворс свитера.
— Олеж, не надо. Не извиняйся, — ласковый, растерявший все былую спесь и выражающий теперь понимание голос звучит над ухом.
Олег забывает, как дышать, чувствуя, как по напряженной, деревянной будто, спине неуверенно скользит теплая ладонь. Вторая ложится на затылок, перебирает темные пряди. У Олега от напряжения начинает затекать спина. Расслабиться не выходит. Сережа между тем негромко продолжает:
— Ты… Я понял. Так бывает, Олеж, так бывает. Ты поплачь, если нужно. Я… я тут, рядом, — ладонь увереннее, настойчивее гладит по спине широким жестом, давит на лопатки, заставляя прижаться ближе. Над ухом звучит убедительный шепот. — Я с тобой, Волч. Все будет хорошо.
От последних фраз что-то внутри ломается. Олег словно со стороны слышит, как из груди рвется безудержный громкий всхлип — вой раненной собаки, позорный скулеж. Не зная, куда деть себя от стыда и гнетущего груза на душе, Олег закусывает губу, но сдержать рыданий уже не может. Он, пряча лицо в колючей ткани, обвивает Сережу руками. Тот в ответ крепче сжимает в объятиях, притягивая еще ближе к себе, утыкаясь носом в волосы. Олег жмурится, на губах появляется вкус крови.
— Ш-ш-ш, тише-тише, — успокаивающе шепчет Сережа, склоняясь ниже, прижимаясь губами к виску. — Все будет хорошо.
Из груди рвется истерический смешок, тут же срывающийся в задушенный всхлип. Олег не может выговорить ни слова, мысли в голове сумбурные, горячечные.
Ничего не будет хорошо. Ничего уже не хорошо. Просто Сережа об этом еще не знает. Потому что Олег боится об этом заговорить. Потому что Олег боится его реакции. Ее последствий. Потому что Олег устал. Не чувствовать себя на своем месте — устал; не знать, кто он и что ему нужно, — устал; бояться не соответствовать Сережиным ожиданиям — устал; от болезненной любви — устал; не знать, как признаться во всем, изводя себя с каждым днем все больше, — устал. Он так чертовски устал. И ничего не хорошо. Но как это все сказать? А главное, зачем? Если заранее ясно, какой будет реакция. Если заранее ясно: хорошо уже не будет . Стоит сказать — и так, как раньше, уже точно не будет.
Руки у Сережи теплые, а застиранный коричневый свитер, кажется, промок насквозь. Олег все плачет: то рыдая навзрыд, то лишь едва слышно всхлипывая. Сережа, не переставая гладит по волосам, что-то говорит, но за шумом собственных воспаленных мыслей Олег не может разобрать ни слова. И пусть. Ему только нужно, чтобы Сережа сейчас не отстранялся, чтобы также водил руками по спине, целовал в волосы, говорил хоть что-то — кажется, если он остановится, станет вовсе невыносимо. Олег пытается что-то, сам не знает, что именно, сказать, приподнимая голову, но задыхается в новом приступе плача, когда ласковые руки отводят со лба пару прядей, тонкие губы оставляют на горячей коже поцелуй. Сережа лишь вновь укладывает его голову себе на плечо.
~~
Олег судорожно дышит, прерывисто хватая ртом воздух. Слез уже не осталось, но заставить себя вздохнуть нормально не получается. Сил не осталось тоже, стыд оставил, но на его месте с новой силой разгоралось такое знакомое, родное уже, чувство — чувство вины. Но пока его с легкостью отгоняли теплые руки и заглушал тихий голос:
— Ну, вот, все прошло, Олеж. Ты мне сам говорил, что иногда надо просто позволять себе такое, помнишь? Ты вообще умные вещи говоришь, знаешь же? Ты и сам у меня самый умный, самый хороший, Волч, — Сережа вдруг начинает тихонько раскачиваться вправо-влево. — Ш-ш-ш…
Олег устало прикрывает глаза. Какая-то часть сознания, быстрее прочих вернувшая себе здравомыслие, от смущения страшно противится таким детским уговорам. Но в целом, Олег сейчас готов слушать, что угодно, лишь бы Серый не отпускал, лишь бы продолжал держать в своих руках. Но тот вдруг отстраняется. Укол разочарования и стыда снова пронзает насквозь, но тут же слабеет:
— Держи вот, — Сережа тянется к тумбочке у кровати и подает Олегу, так и не поднимающему на него опухших глаз, пару бумажных салфеток, а сам тянется к изножью кровати. Олег, даже не отрывая взгляда от смятого покрывала, чувствует на себе встревоженный внимательный взор.
Через несколько секунд его, начавшего наконец дышать ровнее, опять тянут на кровать, прижимая к себе и накрывая одеялом. Олег дышит Сереже куда-то в шею, стараясь окончательно привести дыхание в норму и ни о чем не думать. Сережин голос звучит неловко, он явно тщательно подбирает слова:
— Олеж, если тебе плохо, ты… всегда можешь мне сказать. Пожалуйста? Не молчи, ладно?
Олег ничего не говорит, сил ответить нет. Да и что тут скажешь? Он только прижимает Сережу еще ближе к себе, тычется носом под скулу. В ответ получает поцелуй в макушку. Второй, третий…
— Я люблю тебя, — шепчет Сережа в темные волосы, поглаживая по спине, затылку. — Слышишь? И я все пойму. Ты только не молчи, ладно?
Слабый призрак нервной улыбки трогает искусанные губы, прежде чем Олег, продолжая чувствовать смазанные, призрачные поцелуи, проваливается в вязкую, накрывающую приятной тяжестью темноту.
~~
Олег просыпается посреди ночи. Рассеянный свет фонаря, льющийся в оставленное не зашторенным окно высвечивает бледное лицо напротив.
Олег с нежностью проводит кончиками пальцев по чужой щеке, убирает с лица пару прилипчивых рыжих прядей. Несколько минут просто смотрит на умиротворенное лицо. Привыкнув к темноте, по памяти скорее, пересчитывает созвездия поблекших, зимних веснушек. А потом чувства и связные мысли возвращаются. Олег тянется вперед, оставляя невесомый поцелуй в уголке чужих губ, а затем прижимает Сережу к себе, так крепко, как только можно обнять, не разбудив.
Чувство вины накрывает с головой. За то, что заставил родного человека волноваться; за то, что все еще ничего не сказал, не нашел в себе сил; за то, что не может иначе; за то, что принятое им решение — единственно верное для него.
Олег опускает голову, зарываясь носом в чужие волосы, зависает так ненадолго, делая долгий, болезненный для саднящих легких вдох. А потом делает то, чего не делал прежде, и чего ни разу после не сделает снова.
— Прости меня. Прости, пожалуйста. Прости.
Олег никогда прежде не извинялся за решения, которые считал верными, и ни разу после не сделает этого вновь. Но сейчас, на грани шепота и одной лишь мысли, он просит прощения: за грядущую тоску, за боль. За то, что не сможет быть рядом так, как хотел бы того Сережа, быть тем, кого бы тот хотел видеть.
За лежащий в ящике стола, подписанный почти месяц назад договор о службе по контракту.