Work Text:
Из раскрытого окна тянет холодным дыханием теплой еще осени. Закатный свет — жидкое золото — заливает маленькую комнату. Обволакивает стены, ярким морем растекается по полу, отражается от страниц конспекта белым, ослепительным, вызывающим резь в уставших глазах и легкое раздражение в утомленном разуме. Ветер за окном с едва слышным скрипом раскачивает пустые качели. Тяжело вздохнув, Олег безразлично откидывает тетрадь прочь, переворачивается на спину на кровати и прикрывает глаза предплечьем.
Думать нет ни сил, ни желания. Все кажется таким правильным и простым в ласковом теплом свете, в холодном осеннем моменте. Можно даже притвориться, что никаких сомнений, неопределенности, непонимания, чего ты хочешь и хочешь ли вообще, — ничего, что терзает в последнее время, ничего этого нет. Можно сделать вид, что в голове, правда, пусто и светло, а в груди нет вязкой тяжести неудовлетворения. Когда сознание соскальзывает в сон, это совсем несложно.
Приятная тяжелая дрема оставляет так же скоро, как настигает. Олег, разбуженный хлопком двери, лениво приоткрывает один глаз, едва-едва. Посреди комнаты застыл испуганным зверьком Сережа. Как был, на полушаге, пытаясь понять, спит ли Олег, еще не замечая следящий за ним сонный взгляд. Он всматривается в лицо, и Олег, чувствуя, как губы невольно расплываются в улыбке, открывает оба глаза, окончательно убирая руку от лица. Еще не до конца согнав дрему, он рассеяно наблюдает, как Сережа выдыхает, закатывает глаза и отмирает. Бросает на пол сумку с книгами, проводит руками по швам джинсов, хмурится и кусает губы, как будто пытается что-то вспомнить. Подходит к письменному столу и беспокойно переставляет мелочевку, перекладывает тетради и учебники, складывая в неровные стопки и тут же раскладывая обратно. Щеки горят румянцем волнения, он то и дело бросает на Олега нервные взгляды. Олег, как и всегда, молча ждет, невозмутимо наблюдая за чужим мельтешением.
Наконец мечущийся взгляд цепляется за отложенные конспекты на кровати. Сережа смотрит Олегу в лицо уже более осознанно и спрашивает странно, нетипично для себя неуверенно:
— Занят?
И, уже в своей обыкновенной манере, не дожидаясь ответа, садится в изножье кровати. Прекрасно знает, что, даже если Олег и был занят, то теперь все внимание сконцентрировано только на нем.
— Ну, рассказывай, — Олег ободряюще улыбается, садясь на матраце и чувствуя, как ему приятной внутренней дрожью передается чужое волнение.
Сережа начинает, нервно поправляя волосы, задыхаясь от эмоций, сбиваясь:
— Знаешь, я тут подумал… а что, если сделать дополнение к соцсети… Ну, знаешь, как бы электронного помощника, — он произносит это так, словно, спрашивает разрешения.
Олег приподнимает брови, пытаясь всем своим видом выражать искренний интерес к очередной идее друга. Улавливая чужое расположение, Сережа немного успокаивается, распрямляет плечи, возбужденно встряхивает головой:
— Да, помощника. Или помощницу, — хмурится. — Неважно. Программу, которая могла бы облегчать пользование соцсетью. Или поисковиком. Или всем сразу. Многофункциональная, Олег! Понимаешь?
Сережа порывисто подается вперед, заглядывая в лицо. Олег кивает, неохотно отрывая сонный взгляд от искорок, пляшущих в огне чужих волос.
— И чтобы она реагировала на голосовые команды. Или вообще, — Сережа едва ли не подпрыгивает на месте, — могла поддержать беседу. Знаешь, прямо как живой человек. И она могла бы быть полезной и в бытовых задачах. Я, правда, пока не уверен, как бы это осуществить. Может…
Олег честно пытается сконцентрироваться на всей той информации, которую Сережа вываливает на него в следующее мгновение, но тот, как и всегда в моменты, когда идея захватывает его бедовую голову, начинает сыпать терминами, совсем забывая переводить их на русский язык. Олег честно пытается, даже кивает и хмурится, надеясь, что попадает в такт потоку сознания. Честно пытается, но взгляд вновь скользит по длинным рыжим волосам, спотыкается о каждую мерцающую в них искорку, и в голове вновь становится восхитительно пусто.
Сережа на эмоциях порывается, кажется, схватить за руку, но, к большому сожалению Олега, не дотягивается и сминает в беспокойных пальцах одеяло, вместе с тем восклицая что-то отрывочное и тут же продолжая тараторить, не давая Олегу и шанса вникнуть в сказанное. Тот, по правде, и сам отказывается от всех попыток, встретившись с Сережей взглядом.
Чистая голубизна сияет звездами энтузиазма и бликами уходящего дня. Звезды — неуловимые, ослепительные — сыпятся из глаз, стекая по щекам веснушками, капельками того самого жидкого золота, что теперь окончательно заполнило, затопило всю комнату. Осело ядовитой пыльцой на чужих тонких чертах и где-то в легких у Олега.
Сережа замолкает лишь на секунду, ежится от вечерней прохлады, тут же возвращаясь к рассуждению. Кажется, ударяется в самоповторы. Распускает волосы, прежде собранные в хвост, встряхивает головой. Пламенный водопад рассыпается по плечам. Привычная рыжина разбавляется как будто бы золотыми нитями. Живые потоки света стекают по волосам: от макушки до кончиков. Отвести взгляд невозможно: за таким люди ходят в музеи и галереи, такое изображали на старинных полотнах, на фресках и витражах горячо любимые Сережей мастера… Что-то точно такое, эту самую рыжину. И не первый век от такого у людей сердца мотыльками бьются, кажется, где-то в горле, перекрывая доступ к кислороду.
Олег вдруг понимает, что ему напоминает это буйство цвета и света. Когда им было, кажется, по двенадцать, сидя в лучах заходящего солнца, как сейчас, Сережа тыкал ему под нос энциклопедией, украденной из библиотеки, где на целую страницу была напечатана иллюстрация картины «Рождение Венеры» Боттичелли. Потом Сережа эту книгу, полностью посвященную творчеству художника, не выпускал из рук вплоть до момента, когда воспитательница отобрала ее, чтобы вернуть в библиотеку: эту энциклопедию не полагалось оттуда выносить. Но было поздно: Сережа успел выучить все написанное и беспрестанно штурмовал пересказом мозг Олега, у которого за время, проведенное рядом с Сережей и энциклопедией, «Рождение Венеры» отпечаталось, как ему казалось, на обратной стороне век. Но он слушал и слушал, и глаза у Сережи искрились так же, как сейчас. И стоило Олегу отвлечься, в голосе появлялись звонкие, немного капризные нотки, такие же, какие можно услышать теперь:
— Олег! Ты слушаешь вообще?
Сережа чуть обиженно поджимает губы, смотрит недоверчиво, пытаясь уличить в безразличии к своим словам. Олегу стоит больших усилий не начать улыбаться — глупо, совсем нелепо. Как же глупо.
— Конечно, слушаю!
Он убедительно кивает, встречаясь с упрямым взглядом и стараясь (по возможности) не захлебнуться синевой и золотом. И не сгореть, когда в глазах напротив опять вспыхивает живое пламя.
Сережа вновь начинает говорить. Олег уверен, что тот повторяется: этот набор непонятных фраз он уже слышал. Олег уверен, что пламя из Сережиных глаз всё-таки перекинулось на него: так горят кончики ушей, такой жар спускается по шее. Как будто ему снова двенадцать и Сережа, поглощенный своей речью, схватил его за руку во время очередной демонстрации проклятой иллюстрации. Он тогда ничего не заметил, он вообще был немного не в реальном мире. Сейчас все точно так же: Сережа погружен в себя; то, что задумывалось как диалог, давно обратилось в монолог, в мысли вслух. Он погружается в эти мысли, тонет в них, выныривая на поверхность, лишь чтобы убедиться, что Олег все еще слушает, все внимание приковано к нему. А Олег иначе и не смог бы.
Свет становится еще более насыщенным, золото приобретает оранжевый оттенок, навязчиво липнущий к бледной коже, к светлым стенам. Последние несколько минут, по истечении которых начнет стремительно темнеть. В и без того холодной комнате станет еще хуже. Сережа ежится уже сейчас, очевидно, сам того не замечая, а у Олега уже давно закоченели пальцы, замерз нос. Но встать и закрыть окно сейчас нельзя. Разрушить этот момент, отвлечь от мыслей Сережу неосторожным движением — смерти подобно.
Достигший своего пика, свет начинает едва заметно блекнуть. Олег, кажется, успевает лишь пару раз моргнуть, а на лице Сережи появляются призрачные, едва заметные еще тени. Тень от пушистых светлых ресниц, от волос, рыжина которых теперь понемногу приобретала какую-то таинственную глубину, как и глаза, не сияющие теперь водной рябью, а тянущие на дно, сквозь синь. Что-то неуловимо печальное чудится в краешках глаз, в движениях не замирающих ни на секунду губ.
Олег, чувствуя себя как будто пристыженным, впервые за вечер отводит глаза: больно смотреть, ослепительно. Думается, что Сережа к пресловутой Венере ближе, чем сам мог помыслить. Думается: можно было бы с уверенностью сказать, что вся ее божественная красота списана с натуры, если бы только Боттичелли когда-то видел. Видел эти волосы, видел эти глаза, и точеные черты, подчеркнутые меркнущим светом. Если бы только видел, как золото солнца ускользает из комнаты и сосредотачивается, похоже, в одной единственной точке, в одном единственном человеке. Если бы Боттичелли увидел его, он бы никогда не писал ничего, кроме одного и того же портрета.
Но он не видел, и, кажется, никто не видел и не видит. Кажется, один лишь Олег, вновь обнаруживающий себя не способным отвести глаза, раз за разом видит. Потому что только ему Сережа это позволяет. И что-то темное, собственническое, возможно, мрак подступающих сумерек, довольно ворочается глубоко внутри от этой мысли.
Тени стремительно смыкаются вокруг них и скоро, не больше, чем через пятнадцать минут, единственным источником света останутся голубые звездочки напротив. Сережа устало выдыхает и улыбается: уголками губ и выражением глаз. Олег забывает вдохнуть.
— Что думаешь? — спрашивает Сережа уверенно.
Олег, чувствуя то же неясное смущение, заставляет себя улыбнуться в ответ:
— Думаю, что это, — спотыкается, теряясь, подбирая слова поярче, — просто невероятно. Как всегда.
Серёжа самодовольно улыбается, отвлекается ненадолго, жмурится, будто бы смакуя скомканную похвалу, а потом вдруг, видимо, взяв себя в руки, насмешливо фыркает:
— А про имя?
Олег удивлённо хлопает глазами и пугается, предчувствуя страшную Сережину обиду, понимая, что, кажется, упустил и ту часть, которую вполне мог понять.
— Имя? — бормочет, он, надеясь звучать задумчиво.
— Ну, да, — Серёжа пожимает плечами. — Я же говорю, голосовому помощнику имя обязательно нужно. Короткое и емкое, запоминающееся…
Сережа на секунду смолкает, а Олег облегченно выдыхает, понимая наконец, о чем его спрашивали. Ответить, правда, по-прежнему нечего. В голове только стук отчего-то заполошно бьющегося сердца.
Сережа вдруг, прерывая раздумья, хмурится, повернувшись к Олегу, и резко машет рукой. Командует:
— Двигайся.
Олег, так и не избавившийся от золотого тумана в голове, бездумно слушается, вжимается в холодную стену. Сережа бесцеремонно укладывается на освободившуюся половину узкой кровати, хмурясь и прикусывая нижнюю губу. Олег тоже упирается взглядом в потолок и, чувствуя, как предательски опять горит лицо, понимает, что сумерки, в которых едва ли можно что-то разглядеть, — его любимое время суток. Сережа вдруг скашивает на него хитрый взгляд и улыбается.
— Точно, — тянет он. — Ну конечно! Сделаю все-таки помощника и назову его «Олег».
Олег фыркает, закатывая глаза, Сережа смеется заливистым золотым смехом.
— Хуже и не придумаешь, — с улыбкой произносит Олег, чувствуя, как легко ему дышится сейчас, в этом моменте — в тёмной, ледяной комнате; как сжимается и счастливо трепещет глупое сердце.
— О, да, — с чувством отзывается Сережа, в звенящем голосе слышится улыбка. — Мне точно нужно еще раз подумать над этим… позже.
Он поворачивает голову на все еще смотрящего вверх Олега, долго рассматривает чужой профиль и, кажется, собирается сказать что-то еще… Но осекается, замолкает и тоже принимается разглядывать темнеющий потолок.
Из раскрытого окна тянет ледяным дыханием теплой еще осени. В дыхании этом обещание скорых морозов. Но пока что осень еще теплая. Вечерний мрак — густые чернила — заливает маленькую комнату. Обволакивает стены, темным морем растекается по полу, поглощает забытые конспекты, скрывает черты лица. Ветер за окном со странно тоскливым скрипом раскачивает пустые качели.