Chapter Text
До знакомства с Годжо Сугуру знает о нём не так много — избалованный мальчишка, с которым великий клан носится, как с писаной торбой. И Сугуру со свойственной ему рассудительностью решает не делать поспешных выводов. В конце концов, он поступил в Токийский техникум, чтобы учиться, совершенствоваться, чтобы успешнее помогать тем, кто в помощи нуждается. А Годжо, будь он хоть десять тысяч раз заносчивым засранцем, знает о шаманском мире куда больше, его обучали и готовили практически с рождения. Годжо может быть пусть не приятен, но полезен.
Так Сугуру себя настраивает перед началом учебного года.
Однако внутренней мотивации вести себя как приличный мальчик и дружить со всеми хватает примерно на пять минут.
У Годжо вид и повадки хозяина мира, и Сугуру это бесит, потому что по сути является правдой. Годжо действительно здесь царь и бог. И… при подобных вводных он мог бы не быть таким красивым. Ну правда, это как-то уже слишком, не может один человек выиграть в генетическую лотерею настолько безоговорочно.
Если уж начистоту, каков у Годжо был шанс вырасти приятным человеком?
— Чёлка — отпад, — говорит Годжо, закинув ноги на учительский столик. — Дашь контактик своего парикмахера, чтобы я знал, к кому точно не ходить?
Сугуру морщится. Ну до чего неизобретательная шутка.
— Не волнуйся, он заносчивых мудил всё равно не принимает.
Вместо недовольства Годжо вдруг расплывается в счастливой улыбке и даже, невероятно, убирает ноги со стола.
— Ха, заебись! Я — Годжо Сатору.
— Я догадался.
— Да ладно тебе, не дуйся. Это была проверка.
Проверка нервов Гето Сугуру, которая с треском провалилась. Будет сложнее, чем он мог себе предположить. Если за три года они не подерутся, то можно будет выдавать Сугуру одежды буддийского монаха.
После первого занятия он уходит за учебный корпус, чтобы передохнуть от бьющей через край энергии Годжо, которого слишком много, который своим раздражающим сиянием слепит глаза. Там Сугуру находит Иэйри, которая, ничего не говоря, протягивает сигаретку. Он не сопротивляется и закуривает, хотя сам балуется нечасто.
— Ну что, тяжко? — спрашивает она.
Сугуру неопределённо ведёт плечом. Наверное, иначе и быть не могло. Как может себя вести тот, кому с рождения смотрели в рот?
— Друг твой лучший в будущем, кстати, — флегматично заявляет Иэйри.
— Упаси ками.
— Спорим?
— Да не буду я с тобой спорить. Это напрямую зависит от меня, поэтому нечестно. Я же могу специально с ним не сдружиться.
— Думаешь, можешь?
— А ты считаешь, наша дружба настолько неизбежна? Очень смешно.
Иэйри щурит глаза, выдувая ему в лицо облачко дыма.
— Ладно, на косарь спорим, — соглашается Сугуру, потому что ему пятнадцать и потому что хочется доказать новой знакомой, что уж он-то знает себя лучше, чем она, наблюдавшая за ним меньше двух часов.
— Даю вам полгода.
Хоть полгода, хоть год, хоть ближайшую вечность.
Результат будет один.
В следующий месяц Сугуру уверен в своём выигрыше как ни в чём и никогда не был уверен. Годжо не слушает Ягу-сенсея, говорит ужасные вещи о Старейшинах, а главное — не считает, что должен защищать обычных людей. Не только не считает, но и не стесняется об этом громко заявлять. И Сугуру не знает, за что ему тут зацепиться, даже если бы очень захотелось. Да этот человек как будто специально слеплен из эгоизма, гиперактивности и похуизма, чтобы быть тем, с кем Сугуру никогда и ни за что не захотел бы дружить. А ещё Годжо — лучший во всём, что делает. И это… ну, бесит. Сугуру привык к тому, что лучший — он. Но это так, маленький штришок к огромной картине неприязни.
Тысячу он потратит на парикмахера, кстати, чтобы подровнять чёлку.
На втором месяце обучения их отправляют на первое задание без супервизии. Дескать, вы два шамана особого уровня, сами там как-нибудь разберётесь. И отправляют их, естественно, вместе.
Мысль о том, чтобы провести несколько дней в компании Годжо, вызывает у Сугуру много эмоций, в которых он предпочёл бы не копаться, чтобы продолжить считать себя заебательским парнем.
— Ну что, Сугуру, только ты и я, я и ты, мы с тобой… — тянет Годжо, устраиваясь в кресле синкансэна и размахивая в воздухе дурацким розовым PSP.
— Я понял мысль с первого раза, — перебивает его Сугуру.
— Эй, что-то я не вижу ответного энтузиазма.
— Потому что его нет.
— Не дразни меня так, знаешь же, что меня твоя холодность только сильнее заводит.
Сугуру это тоже заводит, но как заводят бензопилу, резко потянув за стартер.
Проклятие, за которым их отправили, обосновалось на кладбище, обычное дело. Сильное, ублюдина, и вёрткое, но ничего, с чем бы не справились «Сильнейшие». Именование их дуэту придумал Годжо, и Сугуру чувствует на этот счёт неопределённые чувства. Поскольку, с одной стороны, это доказывает, что Годжо воспринимает его за равного, что не может не льстить. Но с другой стороны, как-то больно опасно приближает его к той территории, за которой придётся расстаться с косарём йен. И на этой территории, в воображении Сугуру, сплошь крокодилы и ядовитые скорпионы. Потому что дружба с Годжо Сатору? Серьёзно? Нет, для этого определённо нужно повредиться головой.
Когда кладбищенское проклятие поглощено, настроение у Сугуру совсем пробивает дно. Вторя его душевному состоянию, небо затягивается тяжёлыми грозовыми тучами.
Ливень застаёт их прямо посреди могил.
— Откуда этот блядский ливень? — не выдерживает Сугуру. — В прогнозе погоды было ясно.
— Ого, — радуется Годжо, — какой у идеального Гето Сугуру грязный рот, оказывается. А ты им проклятия ещё поглощаешь, возмутительно.
Они бегут до ближайшей остановки, и это почти весело, потому что Годжо смеется, подставляя лицо дождю, как ребёнок.
Под навесом Годжо старательно протирает очки насквозь мокрой рубашкой, хотя результата это, разумеется, никакого не приносит.
И тут Сугуру понимает.
— Почему ты мокрый?
Годжо переводит на него свой пугающе-прекрасный взгляд и говорит:
— Что за странный вопрос? Потому что идёт дождь? Или ты так вынуждаешь меня сказать что-то вроде «потому что увидел тебя»? Не отбирай у меня мои шутки, пожалуйста, на них строится моя личность. На них и на невъебенной пиздатости, конечно же.
— Годжо, у тебя есть Бесконечность. Ты мог не мокнуть. Ты забыл об этом, что ли?
— Ты знаешь, я бы не очень долго прожил, если бы забывал о своей технике, — внезапно серьёзно отвечает он. За этим стоит опыт, а не предположение. Ситуации, в которых пятнадцатилетний Годжо мог не выжить.
— Тогда что?
— Ну не мог же я позволить своему другу одному промокнуть, — говорит Годжо легко и просто.
Сугуру чувствует, о да, он явственно ощущает, как кольнуло сердце. Он передумал столько всего плохого о Годжо за этот месяц, а тот считал его своим другом? И ещё вопрос, посложнее, — насколько одиноким нужно быть, чтобы считать другом человека, который очевидно едва тебя выносит?
Автобуса Сугуру ждёт, дрожа не только от холода, но и от стыда. Его все и всегда считали эмпатичным и внимательным, а он вот что не заметил перед своим носом. Впрочем, это не означает, что Сугуру тут же должен забыть все обиды и броситься Годжо в объятия. Тот наверняка просто-напросто никогда не получал отказов, вот и считает, что каждый, кого он хочет видеть своим другом, автоматически таковым становится. Но у Сугуру достаточно самоуважения, чтобы на подобное не вестись.
Достаточно же?
Поездка до отеля неловкая.
Вкус проклятия ещё свеж на языке, точнее совершенно не свеж, кроссовки из-за воды весят тонну, мокрые трусы холодят задницу.
Сатору шмыгает носом. И Сугуру начинает злиться оттого, как сильно ему хочется этого придурка пожалеть. Он сошёл с ума? Ливень был радиоактивный?
— Ты можешь заболеть простудой?
— Сильно сомневаюсь.
— И всё же это было тупо.
— Что?
— Промокнуть вместе со мной.
— Ну хуй знает, — отвечает Годжо так, как будто это было единственно верное, абсолютно естественное решение.
В номере отеля они быстро скидывают одежду, не задумавшись об этом дважды и не обращая внимания друг на друга. Но вот приходит время кому-то идти в душ, и Сатору в одних трусах устраивается на кровати. Сугуру почему-то ждал, что его придётся локтями отпихивать за возможность первому встать под горячую воду.
— Что? Я бы предложил принять душ вместе, но боюсь, ты пока не готов увидеть меня во всём моём великолепии.
— Я видел тебя голым.
— Одно дело в раздевалке и совсем другое — в интимной обстановке люкса.
Люкса, который им выдали по ошибке (или потому, что Годжо мило поулыбался ассистентке Техникума, которая занималась бронью).
Сугуру хотел бы сказать, что в ванной он не думает об этих словах: про интимную обстановку люкса и про то, чтобы принять душ вместе. Но на самом деле он думает об этом как-то угрожающе настойчиво, и ему кажется, что если его член сейчас хоть на миллиметр дёрнется, то он умрёт от позора и разочарования в самом себе прямо в ванной отеля, распластавшись на кафеле голым и мокрым. К счастью, у Сугуру нечеловеческая сила воли, потому что член его слушается и остаётся в положении покоя на протяжении всех водных процедур.
Никаких трупов в номере отеля.
— Так долго, Сугуру, не знаю, что мне и думать… — шутливо тянет Годжо.
Или с утверждением про трупы он всё же поторопился?
В ответ Сугуру пытается состроить недовольную физиономию, но его лицо сводит судорога, и оно кривится, одновременно и улыбаясь, и хмурясь.
Потрясающе.
Невероятно. Его назвали другом, и у него на это встаёт. Точнее не встаёт, но только благодаря нечеловеческим усилиям.
Лежа в огромной кровати перед сном и слушая, как Годжо копается в соседней комнате, Сугуру вдруг представляет, как неловко было бы, засели их в номер с одной кроватью. И чтобы она была не такая здоровенная, как эта. И… Подушка на лицо отлично помогает от таких мыслей, оказывается. Очень бодрит.
Когда приходит время для следующего задания, Сугуру оптимистично предполагает, что хуже, чем в прошлый раз, быть не может.
Кто бы мог подумать, что он такой наивный оптимизм?
Может, естественно.
Он не имеет ни малейшего понятия, какие духи овладевают им в тот момент, когда проклятие набрасывается на Годжо и запаниковавший Сугуру кричит «Сатору!». Естественно, проклятие могло сколько угодно бросаться на Годжо, у того в арсенале имеются Бесконечность, Шесть Глаз и неисчерпаемый запас самодовольства.
Сатору…
Сугуру его так даже у себя в голове никогда не называл.
Откуда это вообще взялось?
А потом, после миссии, они застревают в крошечном лифте. Как будто день не принёс Сугуру достаточно испытаний. Шаманов особого уровня победил лифт. Отлично. Годжо вроде бы умеет телепортироваться? Или только учится? Или это снова та дурацкая солидарность? Типа и под дождём мокнуть вместе, и в лифте застревать, и что там дальше по списку? Годжо член его подержит, пока он будет ссать? Ну вот, опять про члены…
Теснота кабинки давит со всех сторон.
Годжо молчит, и это отчего-то совершенно невыносимо. Он даже во сне не молчит. У них с Сугуру соседние комнаты, и через картонную стену слышно постоянное бормотание.
— Ну что? — не выдерживает Сугуру.
— Ты назвал меня по имени.
Ну конечно. Он заметил. Ушей у него тоже шесть?
— Больше не буду.
— Ясно.
— Что ясно?
— Что не будешь.
— Слушай, не делай это таким неловким. Я просто испугался за тебя и поэтому сказал. Это не так серьёзно.
Годжо молчит, кусая нижнюю губу.
— Меня никто никогда не называл по имени.
Прежде Сугуру интересовался, насколько нужно быть одиноким. Кажется, у него появился ответ.
— И я всегда думал, — продолжает Годжо, — что когда это случится, это будет очень особенный момент.
— Извини, что испортил тебе его.
Он поднимает на Сугуру взгляд, который несмело дрожит небесной лазурью над кромкой очков.
— Для меня это и был особенный момент, непрошибаемый ты говнюк.
Что там Сугуру думал про то, что Годжо никогда не отказывали в дружбе? Так и было, да. Вот только некому было отказывать. Сугуру не просто промахнулся мимо «яблочка» в своих рассуждениях, мишень находилась у него за спиной.
— Извини… Сатору.
За улыбку, которую он видит в ответ на эти слова, можно отдать не только тысячу йен, но и жизнь, например, или душу.
И Сугуру уже всё равно, он готов сообщить Иэйри, что проспорил, потому что он очевидно самый тупой человек в истории мира, и ему нужно вернуть обратно все отличные оценки, что он получил в школе.
Однако сначала он должен рассказать об этом Сатору, потому что на самом деле изначально по-ублюдски было спорить на живого человека, на его чувства. Как будто Сугуру и не посчитал Сатору за живого человека. Как и все прочие в жизни Сатору, впрочем. Ничего нового, да?
— Я должен тебе кое в чём признаться.
Сатору поднимает на него взгляд и вынимает наушники из ушей.
— Я должен тебе кое в чём признаться, — повторяет Сугуру.
Упс, ошибка.
Сатору яростно вспыхивает румянцем, как персонаж аниме, которому собираются сказать первые слова любви, и Сугуру начинает паниковать. Он имел в виду совсем другое, не то, о чём подумал Сатору. Он мечтает об очередной искромётной шутке, которая разрядила бы ситуацию, но получает только молчание.
Сатору — о ужас — похоже, действительно ждёт признания.
Того самого.
— Короче, в первый день, если ты помнишь, ты повёл себя как мудила, начал нести какой-то бред про мою чёлку, и Сёко тогда вынудила меня поспорить с ней. Она утверждала, что скоро мы с тобой станем не разлей вода, а я думал, что такого никогда не будет, потому что ты заносчивый уёбок. Знаю, что это плохой поступок, мне правда стыдно, но вот… Решил, что ты должен быть в курсе. Собираюсь рассказать всё Сёко и отдать ей деньги раньше времени.
Не очень хорошо выставлять это так, как будто Сёко его заставила, но у откровенности Сугуру есть предел.
— Не устоял перед моими чарами, как ни пытался, значит, — всё же улыбается Сатору, играя с проводами от наушников.
— Можно и так сказать.
— На сколько поспорили?
— На тысячу йен.
— Неплохо… — Он мечтательно смотрит в потолок и отталкивается от пола, чтобы качнуться на стуле. — Я всё придумал. Это будет весело. Мы будем скрывать нашу дружбу, как самые настоящие шпионы. Ты выиграешь спор и сводишь меня поиграть в автоматы.
— Неплохо? Тысяча йен? У твоей семьи миллиардное состояние.
— Я умею радоваться мелочами. Особенно, если за меня платит мой лучший друг.
От этих простых слов «лучший друг» разливается тепло, которому Сугуру уже не сопротивляется. Он умеет признавать свои ошибки, окей?
— Так что, я теперь могу говорить тебе гадости? Ну, чтобы Сёко ничего не заподозрила.
— Нет, не можешь. Мы будем изображать нейтралитет, как будто мы коллеги и ничего больше.
— О, уверен, это будет весело. У нас уже появилась первая общая тайна.
Не ответить на улыбку Сатору невозможно.
Сугуру видел кучу фильмов, где персонажи скрывали отношения. А вот дружбу? Нет, такого он не видел. Но у них речь, разумеется, шла только о приятельстве, ни о чём больше.
Всё же это оказывается совсем не весело, потому что шпиона из Сатору очевидно не получится.
Первая серьёзная осечка случается, когда Токио и пригород заливает дождём, и они втроём с Сёко идут от учебного корпуса к общежитию. Сатору подныривает под зонт Сугуру и берёт его под руку. Это ощущается совершенно естественно, как будто так оно и должно быть.
— Тебе же не нужен зонт, — замечает Сёко.
— Это наша с Сугуру тема, — беззаботно отвечает Сатору.
— Ваша с Сугуру, — она передразнивает то, с какой глупой нежностью Сатору произнёс его имя, — тема — ходить под одним зонтом, как влюблённая парочка?
Сатору открывает рот, чтобы, видимо, рассказать про случай с ливнем, но Сугуру предупреждающе сжимает его руку, и Сатору затыкается. Совершенно лишняя для Сёко информация.
— Какая ещё парочка? — подхватывает Сатору. — Ну, типа мы напарники — в одной лодке, под одним зонтом. Всё общее. Чисто рабочая тема.
— И как Сугуру относится к тому, что у вас теперь всё общее?
— Прохладно, — говорит Сугуру и только сейчас замечает, что всё ещё держит Сатору за руку.
Держит, потому что так удобнее идти под одним зонтом, естественно. Отпускает, но Сатору ещё ведёт пальцами, как будто пытается вернуть касание.
Винить его Сугуру не может, ведь сам не без греха.
Скрываться становится сложнее, потому что постоянно хочется касаться: рука на бедре, голова на плече, коленом об колено. Их тела как будто намагничены, чтобы притягиваться друг к другу. И это столь же неловко, сколь сладко.
Раньше, когда Сугуру думал о первой любви, он представлял, как будет мягко, но настойчиво добиваться понравившейся девушки: дарить цветы, говорить комплименты, водить в кафе. Он даже представить не мог, что первая любовь для него станет душной волной, которая накрывает его каждый раз, когда он со своим лучшим другом касается рукавами униформы.
В KFC они сидят на безопасном расстоянии, напротив друг друга. Руки при себе, коленки сжаты, как у школьницы на первом свидании. Чинное, официальное поедание курицы, ничего особенного, никаких дружеских чувств, только дело.
Сатору обычно заказывает два бургера и три мороженых с разными вкусами, а Сугуру — крылышки, картошку и кофе. Как-то так сложилось, что Сатору один раз в шутку стащил у друга пару полосок картошки прямо изо рта, а потом это вошло у них в привычку и стало общим приколом.
И, естественно, он не думает дважды, прежде чем сделать так же в присутствии Сёко.
— У меня, кстати, тоже есть картошка, — говорит она.
— Да, вижу, но у тебя она несолёная.
Сатору стал быстрее в придумывании отговорок, но, к сожалению, не стал умнее.
— И откуда ты это знаешь, если не пробовал?
— Шесть глаз, Сёко. — Он приспускает очки на кончик носа. — Вижу каждую солинку.
— Нет такого слова, — пытается перевести тему Сугуру.
— Ах да, — говорит Сёко. — У вас же всё общее, как я могла забыть.
Когда она уходит в туалет, Сугуру пинает Сатору под столом, а тот в ответ тычется ему пальцами под рёбра. Потасовку едва удаётся прекратить до возвращения Сёко.
С тем, что они проводят время втроём, скрывать становится сложнее. Чувства пробиваются цветами наружу, как ни пытайся затолкать их поглубже. И не заметить это не получится, как не пропустить внезапно расцветший сад посреди асфальтированной дороги.
Но облажаться они умудряются, даже оставшись вдвоём.
На самом деле они позвали Сёко вместе покататься на велосипедах. Кто же виноват в том, что она отказалась?
В том, что происходит дальше всё-таки есть их вина, точнее вина Сатору, который решает выпендриться и показать какой-то невъебенный трюк, используя поваленное дерево в качестве рампы. Для Сатору полёт оказывается забавной встряской, а вот велосипед приключение не переживает.
Поэтому Сугуру приходится вести эту двухметровую дылду на своём багажнике, и сначала он чувствует раздражение, особенно при подъёме в горку, но потом как-то особенно остро начинает ощущать руки Сатору, скрещенные на его груди, разгоряченное тело своей спиной, острый подбородок у себя на плече. От всего этого чаще бьётся сердце, и кровь приливает к щекам.
Когда они доезжают до Техникума и слезают с велосипеда, у Сатору растерянное, беззащитное, невозможно доверчивое лицо, и Сугуру до дрожи хочет провести по его щеке рукой, коснуться румянца, как акварельного развода на белоснежной бумаге.
Они стоят и смотрят друг на друга, как два идиота, как будто только что произошло нечто очень важное, хотя на самом деле ничего такого не произошло. Ну, пообнимались немножко, с кем не бывает? Да и вообще, вчера на спарринге он перекинул Сатору через плечо, а потом лёг сверху… Совершенно не к месту воспоминание, кстати.
Сёко идёт мимо них с мусорным пакетом и даже никак не комментирует наличие у них только одного велосипеда. Взгляды их тоже не комментирует.
А могла бы, наверное.
Боги, Сугуру знатно вляпался. И это видно не только бдящей над их не-дружбой Сёко, не только тяжело вздыхающему Яге и Шести Глазам, но кажется, всем на Земле и даже пришельцам в телескоп с Проксимы Центавры. Как будто он спокойно шёл себе по улице и провалился в канализационный люк. Ирония в том, что ему сказали, его предупредили — вот там опасно, а он не смотрел себе под ноги. У Сёко, по всей видимости, ещё одна техника — дар предсказания.
Точно так же Сёко ничего не комментирует, когда идёт ночью в туалет мимо комнаты Сатору, а Сугуру выходит оттуда, смеясь над шуткой, которую Сатору бросает ему вслед. Если объективно, совершенно тупой, но влюблённость с объективностью не дружит.
— Заходил за конспектами по артефакторике.
За конспектами, которые Сатору никогда не пишет и не читает.
— Да я ничего не говорила.
Только очень громко молчала.
И молчание это Сугуру только напрягает, как будто Сёко копит ману, чтобы однажды ультануть и представить полный список того, где, кто, когда и как. А список там будет большой: все эти неловкие касания, общие шутки, знающие взгляды. Будь Сёко прокурором, она бы подшила дело в сотню томов об этой неизбежной дружбе. Виновны, уважаемый суд, просим принять во внимание смягчающие обстоятельства. Потому что ну вы видели улыбку Сатору, слышали его смех? Никто не устоял бы.
Так что Сугуру должен быть бдительнее, но у него теперь вместо мозгов слипшаяся сахарная вата, поэтому он сперва не напрягается, когда Сёко за бутылкой пива спрашивает:
— Всё хочу спросить у Годжо, каким блеском для губ он пользуется?
Странно слышать этот вопрос от девушки, которая губы не красит. Странно, но не страннее всего того, что произошло за последние два месяца.
— Это не блеск, это гигиеничка, — говорит Сугуру, не успевая прикусить свой болтливый язык.
— М-м, да? И откуда же ты знаешь?
— Так мы часто ночуем в одном номере на миссиях, и он каждый раз перед сном… — останавливает себя Сугуру, прежде чем закопаться окончательно. Дело всё в том, что ему до зуда в мозгу хочется постоянно говорить о Сатору. О нём одном: какой он невыносимый, какой он чудесный.
— И какая же она на вкус, интересно? — продолжает докапываться Сёко.
— Арбузная.
Да что с ним не так? Если его однажды возьмёт в плен злой заклинатель, то его даже пытать не придётся. Это точно дурное влияние Сатору.
— Даже так?
— Видел на тюбике. На тумбочке стоял.
На тумбочке стоял… Что уж мелочиться, давайте сразу: да, на тумбочке, рядом со смазкой, клубничной. А ещё были презервативы — вишнёвые. И поели, и потрахались.
Сёко понимающе кивает и отпивает ещё пива.
Завтра.
Завтра он обсудит это с Сатору, скажет, что и так отведёт его поиграть в автоматы, а потом выложит Сёко деньги. Не обеднеет он, в конце концов, от тысячи йен, а этот цирк пора прекращать.
Но Сёко делает ход первой.
— Как бы мне ни было тяжело это признавать… — говорит она и кладёт на парту купюру.
— Что? Почему? Полгода ещё не прошло.
— Не думала, что вы минуете стадию дружбы и сразу потрахаетесь.
Сугуру чувствует, как к щекам приливает кровь. За соседней партой Сатору нервно теребит воротник, по его бледной шее расходятся стыдливые красные пятна. Взгляд прячет, как будто и так не сидит в тёмных очках.
Сёко подмигивает.
Великая женщина — смутила Годжо Сатору.
Великая, но тут она всё-таки ошиблась — всё у них в порядке очереди, по плану. Сначала дружба, хрупкая, несмелая и прекрасная, потом всё остальное. Да, пожалуй, сначала они сходят поиграть в автоматы. И кто знает, что может случиться потом, в уединённой комнате общежития? Не люкс, конечно, но тоже пойдёт.