Work Text:
Джок не особенно беспокоился о своём сердце. Оно давно, ещё в юности, ожесточилось и обросло толстой кожей. Почти ничего не могло причинить ему ущерб больший, чем простая царапина. И только слова отца с легкостью хирургического скальпеля резали эту ороговевшую преграду, доставая до сердцевины. И всё же, не протыкая насквозь. Шрамы, неизбежно появлявшиеся на месте этих надрезов, только утолщали защитную сердечную оболочку. Плоть нарастала, чувствительность пропадала, а Джок не думал про тяжесть в груди. В конце концов, она терялась на фоне прочих тяжестей его жизни.
И хотя он не заботился о своём сердце и уж точно не руководствовался им, у него была совесть. И к ней он иногда прислушивался.
Это совесть вела его за добрым простачком, который помог ему там, где любой нормальный человек унёс бы ноги. Совесть же притащила его к обшарпанным воротам чужого дома. И совесть колола ему глаза, пока он наблюдал как паренька, пять минут назад несущегося домой, окрылённого полученным шансом на исполнение мечты, усаживают в полицейскую машину. Маленькая, сухонькая старушка тянула руки вслед отъезжавшему автомобилю, плакала и умоляла не забирать её дорогого Джека.
Совесть жгла Джоку глаза, навсегда отпечатывая на сетчатке эту картину. А его толстокожее сердце вдруг сжала холодная металлическая рука. Так сильно, что Джок пошатнулся и голова пошла кругом. Он тогда едва сумел сделать пару мелких вдохов.
С тех пор, железная хватка никогда не разжималась.
В тюрьме Джок сосредоточился на совести. Гениальный разум, подстёгиваемый мягким шёпотом, один за другим придумывал способы искупить вину. Помириться, извиниться. Сначала их было три, потом пять, очень скоро - десять, двадцать… Из тюремных ворот Джок вышел с бронированным сердцем и записной книжкой. «Сто способов загладить вину». Воздух свободы для него не отличался от воздуха тюрьмы, вдыхать его полной грудью он не хотел. Поэтому и не знал, что не мог.
Его движущая сила - двойка из вины и совсети, резво несла его обратно на знакомые улицы. Они, кажется, совершенно не изменились.
Зато изменился Джек.
Надвинув на глаза кепку, Джок из-за угла внимательно разглядывал высокого, хладнокровного юношу в чёрном костюме. Люди перед ним либо почтительно кланялись, либо разбегались в стороны. Джек на них не смотрел. Он смотрел вперёд и будто в никуда.
Призрак улыбчивого и наивного паренька из воспоминаний Джока натолкнулся на новую, взрослую версию Джека и растворился в ней, пропав без следа.
Джок следил за ним весь день. И мысли его были в смятении. Как так вышло, что случилось, это его, Джока, вина? Он не верил своим глазам и сомневался в своём разуме.
Сборщик долгов, коллектор, лучший из людей босса. Устрашающий Пи’Джек.
Ерунда, возмущался Джок.
Ерундой всё и оказалась.
Джок обзавёлся бронёй вокруг сердца, а Джек - вокруг всего себя. И там, за этим угрюмым и пугающим фасадом, всё ещё был тот добрый, заботливый парень из воспоминаний Джока. Как только Джок нашёл этому подтверждение, пути назад для него уже не было.
Хлёсткие слова и тяжёлые кулаки Джека ничего не могли сделать бронированному сердцу Джока. Поэтому он не отступал. Он прямо ему в лицо сказал, что намерен вернуть ту его мягкую версию. Что Джек не был рождён, чтобы стать таким.
Джока вела совесть. И надежда.
И когда стоя на грязной парковке, побитый, но со спокойной совестью и Джеком рядом, он услышал «Начнём всё заново? Я прощаю тебя», то на мгновение пошатнулся, потому что впервые за 5 с лишним лет он смог сделать такой глубокий вдох. Кислород ударил ему в голову, в глазах помутнело, а железная рука, про которую он успел забыть, разжалась и исчезла из его груди. Сжатое до этого сердце вдруг стало непривычно большим и забилось непривычно сильно. И в тот миг Джок вспомнил о его существовании.
Теперь каждый день случался момент, когда Джок вдруг очень явственно ощущал как бьётся его сердце. Как гонит по венам кровь и кислород. Кажется, его мозги стали работать лучше. Его совесть затихла, её довольное мурлыкание теперь полностью перекрывалось гулкими ударами сердечной мышцы. Джок не знал, что вело его теперь, но идти стало намного легче.
Пусть и лишившееся своих железных доспехов, его сердце всё ещё скрывалось за прочной кожаной оболочкой. Всё такой же толстой и покрытой шрамами. Поэтому жизненные передряги, грубые слова и сомнительные приятели не могли причинить ему никакой вред. Джоку казалось, что теперь они даже не в силах оставить на нём и царапины.
Поэтому он не был готов увидеть как бабушка Джека лежит без сознания на полу, как Джек наворачивает круги у дверей реанимации. Он был с ним рядом всё это время и его сердце тяжело и быстро колотилось в груди. Теперь оно само причиняло Джоку боль, с размаху бухая об изнанку рёбер. Толстые нити старых шрамов словно косые швы больно давили на нежную плоть внутри.
В этот раз его гнали не совесть и не вина, его тащило вперёд грозящее вырваться из груди сердце. И он бросился за ним, на поиски своего отца, не думая ни о чём кроме того как помочь Джеку и его бабушке.
У него не было времени остановиться и подумать. Поэтому когда его рвущееся вперёд сердце с размаху налетело на острый скальпель отцовских слов, Джок впервые за очень, очень долгое время почувствовал жалящую, холодную боль.
Отец прошёл мимо. «Я с ним не знаком».
Сердце провалилось обратно и замедлило свои удары. Он был ранен, а бабушка Джека всё ещё была в реанимации. Впервые за всю свою жизнь Джок вдруг подумал, что ему нельзя рисковать своим сердцем. Сейчас оно ему очень нужно.
К Джеку он пришёл уже с нормальным пульсом и свежим, нежно-розовым шрамом на кожаной оболочке своего сердца. Может быть поэтому слова Джека стали не скальпелями, но крючками, поранившими не глубоко, но до крови, да так и оставшимися торчать.
Теперь Джок руководствовался разумом и был чуть бережнее со своим сердцем. Видимо, за годы в железной хватке, оно всё же чуть-чуть размякло. Потому что новая рана всё ещё саднила, а крючки неприятно кололись с каждым ударом.
Джок теперь чувствовал своё сердце постоянно, но вреда от этого было больше, чем пользы.
А потом случилась Розе. И хотя она не могла причинить его сердцу никакой вред, она не давала его ранам полностью затянуться. Не помогал с этим и Джек. Он, кажется, привязал к своим словам-крючкам лески и теперь дёргал за них при каждом своём движении.
Джок думал, что его годами взращенная броня способна уберечь его сердце если не от ран, то от смертельного удара. Сидя перед Джеком в обшарпанной, но уютной комнатке дома его бабушки, Джок понял, что переоценил себя. Джек снова от него ускользал, но в этот раз ничья железная рука не сжимала сердце Джока. Оно - большое и беззащитное - , снова изо всех сил билось, стремясь выпрыгнуть из груди и упасть на заляпанный соусом стол, а может быть прямо в тарелку Джека.
«Мы с тобой друг другу вообще никто».
Эти слова оказались острее хирургического скальпеля. Они были как ледяное копьё и сила с которой его метнули, пригвоздило сердце Джока к его собственному хребту. Наверное он всё ещё был жив, а сердце его всё ещё подёргивалось только потому, что копьё застряло в нём и не давало хлынуть наружу потоку крови.
Той ночью, забываясь липким полусном в больничной палате бабушки Джека, Джок думал, что он всё ещё жив, а дыра в сердце надёжно заткнута копьём. А значит утром он встанет и подключит свой гениальный разум к решению всех их проблем.
О сердце беспокоиться теперь не имело смысла.