Work Text:
I.
— Олег! Тебе неинтересно, да?
Сережа задает этот вопрос звонким, чуть капризным голосом, но выглядит при этом очень печальным. Закрывает книгу и тянется отложить в сторону.
— Интересно, конечно! Рассказывай дальше давай, — с притворным возмущением отзывается Олег, перехватывая руку друга за запястье.
Сережа, удовлетворенный ответом, поудобнее устраивается на шершавом бревне, которое они отыскали во время своих вылазок во «внешний мир» — за пределы огражденного проржавевшим забором детдома. Придвигаясь чуть ближе к другу и вновь открывая книгу, Сережа тычет пальцем в изображение звездного неба. Резкие порывы апрельского ветра пробираются под заношенные куртки и то и дело норовят перевернуть страницу.
— Так вот, это созвездие Гидры. Самое большое. Древние Греки считали, что оно изображает… — Сережа замедляется, чтобы правильно произнести слово, – «Лернейскую Гидру»
Олег хмурится. Обыкновенно пугающийся упоминаний Древней Греции из уст Сережи, сейчас он предпочел бы в очередной раз прослушать пересказ всех мифов о подвигах какого-нибудь героя или полубога. Что угодно, на самом деле, только бы не длящуюся уже третий час лекцию о созвездиях. Так что, Олег встревает, надеясь отвлечь Сережу:
— Это кто вообще? Гидра?
Сережа, сбитый с толку внезапным вопросом, на секунду замолкает, уставившись на Олега, заставляя того почувствовать себя глупо, но вдруг улыбается и тут же принимается тараторить:
— Гидра, Олег! Ну, это же такое чудовище! Вот, смотри, - он кладет энциклопедию на колени к Олегу. — У Гидры было много голов, змеиных. И вот это созвездие…
Олег едва сдерживает мученический стон. По правде сказать, он проклинает тот день, когда с них сняли наказание за кражу энциклопедии о творчестве Боттичелли и вновь разрешили пользоваться библиотекой. Теперь Сережа, которому пока все еще не разрешалось даже приближаться к полкам с книгами об искусстве, выцепил эту скучнейшую книженцию или, как было указано на обложке, «Большую астрономическую энциклопедию. Книгу 3: звезды и созвездия».
Теперь Олегу только оставалось молиться, чтобы «Книга 2» и «Книга 1» не обнаружились примерно никогда, доступ к энциклопедиям об искусстве был закрыт еще, желательно, пару месяцев, а Сереже поскорее надоело говорить о звездах. И если первое было вполне возможно, последнее казалось едва ли осуществимым. Потому что три недели подряд до этого Олег на повторе слушал биографию Сандро Боттичелли и глазел на несчастную «Венеру» вплоть до тех пор, пока книгу у Разумовского не отобрали воспитательницы. Так что, Олег уже знает: Сережа Разумовский, голову которого захватила очередная идея, страшен в силе своего увлечения.
Тот, кстати, снова говорит, говорит и говорит о созвездиях. Олег, честно, как хороший друг, пытается сосредоточиться, но не выходит. Все иллюстрации на потрепанных страницах сливаются в одно большое, невнятное пятно. Смотреть на все это в живую, может, и было бы интересно, только вряд ли им светит возможность, подгадав звездную ночь, выбраться из комнаты незамеченными и посмотреть на будоражащие сейчас сознание Серого созвездия вживую. Влетит так, что Сережа своих книжек вовек не увидит. Расстроенный будет ходить. Этого не хочется.
Почувствовав, как под болтовню друга соскальзывает в дрему, Олег резко дергается и испуганно смотрит на Сережу. Тот, к великому облегчению Олега, ничего не замечает — слишком увлечен звездами. Вещает что-то про созвездие с глупым названием «Волосы Вероники» и не отрываясь смотрит на пожелтевшие страницы. А Олег, замерев, смотрит на чужой профиль.
На щеках, скулах, по всем еще по-детски округлым чертам, рассыпаны веснушки. Рассыпаны звезды.
«И никакого неба не надо» — думается Олегу, когда Сережа полностью оборачивается к нему, открывая обзор на все звездочки на своих щеках. На весь Млечный Путь.
Олег не очень хорошо запомнил все, о чем говорил Серый, но, кажется, если соединить эти семь ярких веснушек на правой щеке, прямо под глазом, получается своего рода Большая Медведица. Чуть ниже из рыжих, еще по-весеннему бледных звездочек складывается какая-то ломанная линия. Олег не знает, как ее назвать, потому что кроме «Большой Медведицы» не запомнил внешний вид ни одного созвездия. Все другие казались какими-то нечеткими. Хотя, вот эта россыпь на левой скуле, если долго всматриваться… вроде, напоминает ту самую Гидру.
Олег передергивает плечами и хмурится. Видеть в Сережиных чертах, пусть и абстрактно, страшное нечто с, наверняка, дикими желтыми глазами — не хочется. Олег называет это просто «Туманность». Он знает, что это не название созвездия, но слово красивое. Загадочное даже.
— Олег, тебе какое созвездие больше всего нравится? — блуждающий взгляд Олега натыкается на внимательные голубые глаза.
— Вот это, — Олег наугад тычет пальцем в карту звездного неба, где указаны названия изображенных на ней созвездий, и читает, — «Южный Треугольник»
Сережа резко придвигает книгу к себе, пару секунд всматривается в рисунок, а потом, задумчиво хмыкнув, проговаривает:
— Интересный выбор. Я о нем и не думал как-то, — вновь поворачивается к другу. – А мне больше всех нравится «Кит», потому что, помнишь, я рассказывал…
Сережа напоминает Олегу о Ките в древнегреческой мифологии, и Олег внимательно слушает, пока вдруг не обнаруживает на чужом лице его. Тот самый «Южный треугольник». Только перевернутый. Значит, не совсем то же самое. Недолго думая, Олег решает, что этот треугольник — невидимые нити от веснушки под левым глазом до двух других ярко выделяющихся на щеке — он назовет «Волчий Треугольник». Потому что может. Потому что отчего-то приятно думать, что в ярком Сереже, на его светлом лице, будет что-то от него, от Волкова.
— Ладно, — Сережа тем временем поднимается на ноги, завершая свою речь и откладывая книгу на бревно. — Пошли по деревьям лазать. Я же за этим тебя сюда звал. Изначально.
Хитрая улыбка озаряет веснушчатое лицо, сдвигая созвездия.
Олег не без труда отрывает взгляд от веснушек на чужом лице, но тут же подрывается с места и шагает следом по неживой, клонящейся от ветра к земле, желтой траве.
II.
Сережа обнаруживается у грязного потрескавшегося зеркала в дальнем углу общей душевой, где в это время вообще никого не должно бы быть. Как сюда попал Сережа, Олегу не очень ясно. Наверное, стащил ключи у сторожа. Сам же Волков вошел, увидев, что обшарпанная дверь едва заметно приоткрыта, и догадавшись, где искать запропастившегося друга.
Закатный свет, проникающий в комнату через маленькое оконце почти под самым потолком, высвечивает кружащуюся в воздухе пыль и золотит рыжие волосы, завесой спадающие на лицо Сергея.
В последнее время тот вел себя странно: низко опускал голову, так что лица почти не было видно из-за длинных волос, словно бы избегал поворачиваться к Олегу. Пропадал в одиночестве, как теперь. Такие перемены Олегу решительно не нравились, и вот, кажется, появилась отличная возможность разобраться в происходящем.
Олег ненадолго зависает у дверей, наблюдая за тем, как пока еще не заметивший его Сережа сосредоточенно хмурится, глядя в треснутое зеркало, периодически зачем-то поднося к лицу левую руку, держа что-то в правой. Олег хмурится от мысли о том, что у Сережи на лице вполне могут быть царапины или ссадины, полученные от каких-нибудь придурков. Такого уже пару лет как не происходило, и Олег все не терял надежды на то, что Сережа сможет без приключений прожить последний год в детдоме. Но все же смутное беспокойство закрадывается в душу, и потому Олег окликает:
— Серый! Ты чего там делаешь?
Сережа вздрагивает, быстро оглядывается с выражением удивления на лице, но тут же хмурится, отворачиваясь обратно к зеркалу, не позволяя толком себя рассмотреть.
— Ничего особо, — невнятно бурчит он.
Олег хмурится, подходит ближе:
— Случилось что? Доебывают опять? Серый, ты скажи только…
Когда между ними остается пара шагов, Сережа вдруг оборачивается и смотрит Олегу прямо в лицо. Сначала тот чувствует только облегчение: в ясных глазах нет слез, на красивом лице нет никаких увечий. А потом Олег чувствует, как что-то внутри неприятно сжимается: на бледной коже нет кое-чего еще. Веснушек.
Большая часть ярких звездочек, украшавших заострившиеся черты, замазана почти идеально подходящим по оттенку… тональным кремом, кажется? Олег не очень разбирается. Где только взял эту гадость? Выменял у девочек?
Олег с неприязнью косится на маленький тюбик в руках Разумовского, а потом вновь переводит взгляд на лицо друга, встречается с ним глазами. Тот смотрит упрямо, с вызовом как-то даже.
Олег вновь опускает взгляд на веснушки. «Большая медведица» на правой щеке скрылась, как и многие другие звездочки на этом Млечном Пути. «Туманность» веснушек на левой скуле тоже скрыта под слоем дешевого тональника. А теперь, как-то растерянно хмыкнув и отвернувшись к зеркалу, Сережа варварски замазывает «Волчий треугольник». Олег с ужасом наблюдает за творящимся кошмаром, глядя через отражение. Сначала скрывается самая верхняя звездочка, потом веснушка, что ближе к носу; за ней та, что правее.
— Сереж, зачем ты?.. — Олег не договаривает, морщась от того, с каким отчаяньем в голосе он задает этот вопрос.
— Потому, что это выглядит глупо! — восклицает Сережа смущенно и яростно, откладывая злополучный тюбик на раковину и придирчиво осматривая результат стараний. Довольным отчего-то не выглядит.
— Тебе кто такое сказал? — голос Олега надламывается от звучащего в нем негодования.
Сережа своих веснушек никогда прежде не стеснялся. А сам Олег от них давно и совершенно неприлично сходит с ума. От веснушек-звездочек, от того, в какие созвездия они складываются, от того, что за эти годы он, не задумываясь даже, научился безошибочно отыскивать на родном лице «Большую Медведицу», «Туманность», «Волчий треугольник». Кажется, что пока эти созвездия на месте, пока можно легко прочертить взглядом знакомые дорожки на изученном лице, — все хорошо, ничего не потеряно. Это было глупо, и Сережа, наверное, посмеялся бы над ним, если бы узнал… но замазывать всю эту красоту, по мнению Олега, было преступлением.
— Никто не сказал, — поджимая губы отвечает Сережа, прерывая затянувшееся молчание. — Я сам вижу. Ты что не замечал никогда, какие они нелепые? Тупо выглядит.
Олег пораженно смотрит в так неестественно сейчас выглядящее лицо друга и вскидывает брови, а потом, внезапно смутившись, чтобы спрятаться от внимательного взгляда голубых глаз, включает воду, зачем-то моет руки: раз, другой.
— Ну, вот и я о том же, — как-то по-своему истолковав чужое молчание, отвечает Сережа, приваливаясь бедром к раковине и глядя куда-то в сторону.
Олег спохватывается, комкано, резковато даже, отвечая:
— Нет! Они не выглядят… тупо.
Олегу даже немного жаль, что эту чушь Разумовскому никто не вбил в голову. Он придумал это сам, а значит теперь дурацкую мысль не вытащишь из него и клещами. Не говорить же, в самом деле, что это не «нелепо», а… очаровательно? Мило? Трогательно? Олег чувствует себя неловко до мерзкого, сводящего чувства в животе от одной только мысли о том, чтобы сказать нечто подобное.
Сережа насмешливо фыркает и произносит со скептицизмом в голосе:
— Врешь, Волков.
Олег не успевает сообразить, не успевает понять, как это происходит, но в следующую секунду мокрыми ладонями он осторожно обхватывает лицо Разумовского за скулы, поворачивая к себе. Встретившись взглядом с широко распахнутыми глазами напротив, Олег понимает, что сделал, и чувствует, как предательски начинают гореть кончики ушей, но рук не отнимает.
— Не вру, — чеканит строго, преодолевая смущение. — Понятно?
Сережа замирает на мгновение, едва заметно кивает. Не отстраняется. Лишь продолжает удивленно смотреть в глаза. Олег чувствует, как жар перебрасывается на щеки, на шею, едва дышит от волнения. А в следующую секунду с нажимом проводит большим пальцем по чужой щеке.
Некачественный, дешевый тональный крем легко стирается движением влажных пальцев. На щеке вновь появляются рыжие звездочки. Вскоре вырисовывается «Большая медведица», за ней «Туманность», а потом быстрыми короткими движениями Олег возвращает на свое законное место «Волчий Треугольник», все еще блеклый от не до конца стершейся косметики, но уже заметный. Волков сам не понимает, откуда в нем столько наглости, чтобы решать за Сережу, что тому делать со своим лицом, а потому его не удивляет, что друг лишь пораженно застыл, не пытаясь отойти. Только приоткрыл губы, должно быть, в немом вопросе, растеряно скользит взглядом по чужим чертам. Кажется, едва-едва подается вперед…
За дверью раздаются шаги, эхом отдающиеся в пустом коридоре. Этот звук словно возвращает к реальности, и Олега, будто горячей водой, обдает новой волной смущения. Вязкого, густого, от которого жар и путаница в голове, от которого тело не слушается, а язык заплетается.
Когда шаги смолкают, Олег резко отшатывается назад и шарахается к двери. Сережа и сам, кажется, наконец смущается, но взгляда не отводит, наблюдая за неловкими движениями друга.
— Серый, они, — комкано начинает Олег, нелепо водя рукой в воздухе. — веснушки, то есть… Не нелепые. Забей, в общем. Дурью не майся.
С этими грубоватыми словами Олег позорно сбегает из душевой, не понимая, что на него нашло.
Весь следующий день Сережа периодически прожигает Олега задумчивым взглядом. Тот мастерски делает вид, что ничего особенного не происходит, и смотрит в ответ. Смотрит на нетронутые осенне-рыжие звездочки на чужих бледных щеках.
III.
Звезд на Сережином теле оказывается куда больше звездной пыли и нескольких созвездий на щеках. Они рассыпаются по ключицам, рукам, обнаруживаются на спине и плечах под длинными волосами, украшают бедра (последнее, совсем неприлично сводит Олега с ума). Бледные, едва заметные веснушки однажды находятся даже на тыльных сторонах ладоней: пока не поднесешь близко-близко к лицу, не прижмешься, словно полушутя, губами к тонкой сухой коже под смущенным и самодовольным одновременно взглядом — не заметишь.
Сережа — все еще тяжело дышащий, с покрасневшими губами и медленно сходящим с щек румянцем — переворачивается на бок и с расслабленной улыбкой открыто смотрит Олегу в лицо. Преодолевая накатившую обессиливающую негу, заводит руку за голову, вытягивает чуть вперед и накручивает на тонкие пальцы короткие пряди чужих волос.
Олег приподнимает налитые приятной тяжестью веки, подается на встречу ласкающей руке и внимательно изучает чужой облик: острые уголки расслабленной улыбки, растрепанные, но красиво блестящие в мягком свете воскресного утра волосы, водной рябью мерцающие голубые глаза, в уголках которых, по обыкновению, сияют хитрые искорки. Эти искорки сыпятся из глаз, оседая созвездиями на щеках. Но, словно подтверждая правдивость предупредительного шепота в глубине сознания, веснушки бледно и невыразительно мигают в ответ смотрящему.
В склонной к суеверию душе ворочается неприятное предчувствие. Принятое уже давно, но еще не высказанное вслух решение оставить учебу начинает отчего-то казаться ошибкой, первым неверным шагом, за которым — бездна полная страшного, темного. Именно настолько невыразительными в прозрачном утреннем свете выглядят путеводные звезды на чужом лице.
Олег хмурится на мгновение и гонит от себя дурацкую мысль, стыдясь такого детского подхода и сложившейся много лет назад личной приметы. Он уже все обдумал, принял взвешенное решение: в армии у него действительно есть шанс найти себя, понять, чего на самом деле стоит. Он просто трусит перед Сережиной реакцией и боится ненароком оборвать болезненно-трепетное чувство между ними. Но к этому он тоже станет готов. Просто чуть позже. И Сережа все поймет, конечно. А веснушки… Олег вновь хмурится. Чего он хочет от чужих веснушек в начале февраля?
Сережина рука вдруг замирает, он как-то неловко усмехается и приподнимается на локте, подкладывая ладонь под голову, смотрит в глаза:
— Олеж, все нормально? Ты смотришь так, будто у меня что-то не так с лицом…
Олег с удивлением отмечает, что Сережа, обычно красующийся и с хитрой улыбкой подставляющийся под чужой влюбленный, изучающий взгляд, несвойственно для себя смутился, хоть и пытается не подавать виду.
Черт, с каким же сложным выражением на лице Олег смотрел на него сейчас?..
Он пытается вытащить себя из водоворота внезапных тревожных предчувствий, задумчиво меж тем протягивая:
— Да нет, ничего. Все нормально. Веснушки просто твои…
Мысль ускользает, и из задумчивости Олег выныривает, когда Сережа переворачивается на спину. Утыкается взглядом светлых глаз в потолок, чуть отворачивая лицо. Неуверенно, негромко выговаривает, будто продолжая оборванную мысль:
— Тебе просто нравились раньше… меня уже, вроде, не напрягают, вот я и не замазываю. Сильно раздражают?
Олег, пару раз пораженно хлопает глазами, уперевшись взглядом в чужой профиль, а потом, осознав, как в контексте разговора звучали его слова, дает себе мысленную пощечину, резко приподнимаясь на кровати. Но все-таки скорость, с которой Сережа сумел себя накрутить, так впечатляет Олега, что его хватает лишь на один растерянный вопрос:
— Серый, ты совсем дурак?
Сережа скашивает на Олега уязвленный и чуть насмешливый взгляд. Тот вздыхает тяжело, заглядывает в лицо. Сережа внимательно смотрит в ответ.
— Твои веснушки… я их люблю вообще-то, — комкано начинает Олег.
Зависает, чувствуя, что нужно сказать еще что-то, но не зная, что именно. Не рассказывать же Сереже обо всех этих глупостях про созвездия, про то, что они для Олега стали за эти годы константой, постоянной: «все созвездия на своих местах — все стабильно, ничего не потеряно, все хорошо, даже если кажется, что это не так.» Глупость же, на самом деле, такая, что жаркий стыд приливает красным к кончикам ушей и шее от одной только мысли о том, чтобы этими рассуждениями поделиться. Вместо этого Олег тянет руку к веснушчатой щеке, ласково поворачивая к себе чужое лицо.
— Это очень красиво, — неловко продолжает он, наплевав на банальность комплимента, честно глядя в глаза. — Не вздумай даже опять себя накручивать из-за веснушек, понял?
Сережа молчит, внимательно обводя взглядом черты лица напротив, вновь смотрит открыто, прямо. Олегу становится неловко, и он опускает взгляд, привычно пересчитывая созвездия: «Большая Медведица», «Треугольник», «Туманность» на левой скуле… На самом деле, для этого времени года веснушки были очень даже выразительными. Олег мягко прочерчивает большим пальцем незримые линии «Треугольника» и отмечает, что Сережа все еще молчит, но сам сказать ничего не успевает.
Тот вдруг садится на кровати, а потом внезапно нависает над Олегом, словно угрожая осыпать веснушками и его.
«Это уже был бы звездопад,» — невпопад думает Олег, чувствуя, как восторженно заходится глупое, влюбленное сердце.
Это оказывается последней связной мыслью. В следующий миг Сережа, улыбаясь в поцелуй, вместе с воздухом из легких, выбивает из головы все смутные предчувствия и нелепые сравнения, оставляя в чужих мыслях только себя самого, а перед глазами — бесконечные звезды веснушек.
IV.
Олег, прислушиваясь, боясь отвести взгляд, кажется, даже забывает дышать. Опасается хоть на миг перестать слышать дыхание спящего или, еще хуже, потревожить.
Он сидит прямо на полу, положив голову на сиденье дивана, на котором забылся нездоровым, тревожным сном Сережа. Болезненно тонкие пальцы подрагивают во сне, рыжие брови нахмурены; поблекшие, тусклые волосы разметались по подушке. Олег двадцать минут назад обнаружил себя не способным отойти от чужой постели. Опустился на колени да так и застыл, не отрывая взгляда от подрагивающих ресниц, словно провинившийся пес у постели хозяина.
Жгучая, пламенная ярость поднимается в груди, стоит подумать о том, как всего за несколько месяцев в лечебнице Сережу довели до состояния, в котором он пугался каждого шороха и собственной тени. Чтобы исправить последствия «лечения» требовалось больше таблеток, чем для того, чтобы купировать симптомы расстройств. Многочисленные лекарства поблескивают теперь пластиком блистеров и стеклом упаковок в полуденном свете — рыжеватом сквозь неплотные занавески на окнах.
Думать о том, что всего этого могло бы и не случиться, не получи Сережа ту злосчастную похоронку, и вовсе невыносимо: забытое, пережитое уже, казалось, чувство вины поднимает голову вновь, бьет с такой силой, что хочется завыть зверем. Сдерживая этот никому ненужный порыв, Олег вновь переводит тяжелый взгляд на Сережу.
Тот спал дольше трех часов подряд впервые за все время, что Олег имел возможность за ним наблюдать, а может быть, впервые за очень долгое время. Сильные лекарства пока что глушили Птицу, но и без него Сереже не было покоя.
Впервые увидев Олега спустя сутки после устроенной тем операции побега из лечебницы, Сережа впал в истерику, думая, что Олег — очередное наваждение, иллюзия, созданная его больным разумом. Долго он в этом состоянии не пробыл: истощенный организм не выдержал, Сережа потерял сознание.
Во второй раз им даже удалось скомкано поговорить, а Олегу — попытаться убедить Сережу, что он настоящий, живой. Тот кивал, соглашаясь, но смотрел так, что Олег был уверен: Серый не верил в это. Смотрел с отчаянием, с болью: словно на фото на могильной плите, а не на живого человека. Не заводил разговоров сам, хотя и отвечал на вопросы. Позволял неуверенные, острожные прикосновения: заправить за ухо волосы, костяшками пальцев невесомо провести по впалой бледной щеке, чтобы хоть так выразить сожаления и нежность, чудом сохранившуюся за годы беспросветного, пропахшего кровью и смертью мрака. Это никак не помогало: да, Сережа отвечал на вопросы, не отстранялся, но смотрел словно мимо, никогда не в глаза. От этого было больно и жутко. От этого не было лекарства.
Олег упирается взором в лежащую у него перед носом хрупкую кисть руки. Приподнимает голову и украдкой, неуверенный, позволено ли ему теперь, целует холодные тонкие пальцы, острые костяшки. Сбитый с толку внезапным дежавю, чуть отстраняется, нахмурившись, рассматривает чужую руку. На тыльной стороне ладони — сухая бледная кожа. А на ней — ничего. Становится горько от наконец оформившегося воспоминания: раньше там были веснушки.
Одно это слово тянет за собой из неведомых глубин памяти уйму воспоминаний: неловкие, первые поцелуи по россыпи на чужих щеках, старые Сережины загоны, сосредоточившиеся когда-то в тюбике тональника... Олег переводит затравленный взгляд на лицо спящего.
Звезды-веснушки, прежде ярко горевшие на чужом лице, теперь отсутствуют. Сердце пропускает удар. Олег присматривается, подаваясь чуть вперед, нервно сжимая тонкое одеяло огрубевшими пальцами.
Нет, они, веснушки, все же есть. Едва заметные, неестественно бледные, они беспорядочно разбросаны по лицу. Олег не сразу понимает, что пытается найти, лихорадочно мечась взглядом от одной еле видной точки к другой. А потом вспоминает: бревно, энциклопедия, апрельский ветер, обнаруженные на чужом лице созвездия, позднее — выведенная самостоятельно дурацкая примета. Константа. Постоянная. Утешение. Проблеск чего-то светлого.
«Большая медведица» на правой щеке распалась: из семи звезд лишь три веснушки возможно разглядеть. Олег чувствует, как свербит в груди. «Туманность» на левой скуле исчезла, растворилась как будто бы полностью. Олег корит себя за то, что такая глупость кажется важной настолько, что ощущение отчаяния крепнет с каждой ненайденной точкой. Неуверенно обращенным чуть выше взглядом удается отыскать лишь одну веснушку из «Волчьего Треугольника».
Олег, ощущая себя странно разбитым от этих открытий, понимает, что веснушки на болезненно бледных щеках теперь даже вряд ли похожи на звезды: совсем не отражают жаркий августовский солнечный свет. Как и весь Сережин облик, как поблекшие волосы и тонкая кожа, они растеряли все краски. От этого так тоскливо, что хочется скулить побитой собакой. Не оставляющее ни на секунду ощущение того, что он, Олег, опоздал, пришел слишком поздно, чтобы можно было что-то исправить, лишь усиливается. Что, если все уже потеряно?
Олег позорно вздрагивает, когда обнаруживает на себе мутный взгляд голубых глаз. Сережа смотрит испуганно несколько мгновений, но вскоре взор чуть проясняется, в покрасневших отчего-то глазах появляется узнавание. Сережа молчит и смотрит таким пронзительным, надломленным взглядом, что Олег не выдерживает — опускает взгляд в пол. И тут же поднимает его вновь, чувствуя, как холодные, подрагивающие пальцы несмело прикасаются к его собственным, все еще судорожно сжимающим одеяло.
Олег зависает на какое-то время, усилием воли расслабляя ладонь, нелепо уставившись на чужую кисть. На то, как Сережа неловким слабым движением переплетает костяшками их пальцы. Олег вскидывает усталый взор, обращая к чужому лицу, и чувствует, как начинает быстрее биться глупое, любящее сердце: взгляд Олега встречают две далекие, искрящиеся голубые звезды.
Ничего еще не потеряно.