Work Text:
всеволод, высунув от усердия кончик языка, скатывал сочинение по литературе у марты, своей соседки по парте. она, мягко улыбнувшись и махнув веером ресниц, благосклонно протянула ему свою тетрадь после его просьбы, тихо прошептав, что теперь он должен ей решить контрольную по математике, и всеволод радостно кивнул.
— класс, — дверь в кабинет распахнулась, и голова их учительницы, фрау заурих, показалась в проеме, — встаньте, пожалуйста. у вас... новый ученик, — она улыбнулась, и после нее в кабинет практически ввалился юноша, прижимающий ко груди портфель, — вальтер... представься, пожалуйста.
всеволод, не отрываясь от мартовского сочинения, встал. его глаза на секунду скользнули по юноше, возвратились к аккуратным буквам марты, а потом он, будто остолбенев, уставился на новоприбывшего. сочинение было забыто в тот же миг. мурашки ворохом осенних листьев пробежали по его шее. чужие волосы, зализанные гелем назад, являли миру аккуратный, невысокий лоб. все линии его лица были мягкими и покатыми, почти детскими: глаза искрились озорным огоньком, а губы, так похожие на девичьи, бантиком выделялись на лице.
«всеволод, сын мой», — говорил ему отец, кладя большие руки ему на плечи: «когда ты встретишь свою любовь, особенно первую любовь, ты сразу же поймешь, что это любовь. уж прости за тавтологию. когда я увидел твою матушку, я понял все сразу...». всеволод тоже понял все сразу.
по сочинению он получил «неудовлетворительно».
в гимназии, которую отец нашел для всеволода, царили достаточно свободные взгляды, и всеволод, упиваясь свободой, учился прилежно, почти всегда радуя отца своими оценками. говорил он на немецком с небольшим, мягким акцентом, и его иногда грубоватые «тш» заставляли девиц томно вздыхать.
семья вальтера эмигрировала из-за войны — отец нашел место в одном из швейцарских банков и перевез почти всю ораву детей с собой. младшего шелленберга было решено отдать в одну из лучших цюрихских гимназий. знакомясь с одноклассниками в первый день, он галантно отвешивал девушкам поклоны, а молодым людям крепко жал руки, и все остались очень довольны им. оказалось, что с сыном русского ссыльного они живут в соседних домах, и вальтер с радостью ходил с этим русским юношей домой вместе — утром отец отвозил его гимназию на рабочем автомобиле. всеволод, чье имя вальтер произносил с трудом, был статен и умен, и вальтер мог честно признаться, что тот был ему очень симпатичен.
после школьного дня они встречались у ворот школы и размеренно и чинно возвращались домой — всеволод много молчал, а вальтер много говорил, и их обоих это устраивало.
— послушай, вальтер, — осторожно позвал его всеволод однажды, — а кем ты хочешь стать?
вальтер о своем предназначении говорить очень любил, поэтому он чуть-чуть высокомерно ответил заготовленное:
— врачом. я буду держать экзамен в медицинском институте в берне.
всеволод понимающе кивнул.
— а ты? — вальтер с любопытством посмотрел на юношу.
— что я? — всеволод нахмурился. шелленбергу было интересно, правда ли он не понял или просто притворился.
— кем ты хочешь стать, всеволод?
— о, — владимиров выдохнул. — я... я хочу стать физиком, — его щеки немного покраснели, — ты первый человек, которому я это рассказал. ну, после моего отца.
сердце вальтера потеплилось нежностью.
— я уверен, всеволод, ты будешь отличным физиком, — и улыбнулся так ласково, что сердце всеволода защемило.
всеволод тихо простонал, накрыв справочником голову. было уже за полночь, а он все бился над задачей, которую профессор физики задал именно ему дополнительно, сказав приятное: «вам, всеволод, еще вот это. как самому способному ученику». числа перемножались и делились, формулы ломались одна об другую, и всеволод кусал перо, пытаясь разобраться. в голову лез какой-то бред. он зажмурился. именно в этот момент ему вспомнился лебединый изгиб шелленберговской шеи, и все формулы пропали куда-то сами собой, оставляя всеволода один на один с обликом вальтера. всеволод понимал, что его пристрастие к юноше, к мужчине грязно и неправильно — о содоме и гоморре он знал с детства, но именно с появлением шелленберга в своей жизни владимиров внезапно осознал, почему пышные бедра марты никогда не томили его душу. всеволод лично знал одного цюрихского поэта, подающего надежды на своем поприще, — и прекрасно знал, почему тот уехал в испанию, когда о его тяге к мужчинам прознал весь город. он боялся повторить судьбу своего знакомого, но неуемные мысли крутились вокруг шелленберговской шеи, рук и голоса, и всеволод не мог сделать буквально ни-че-го.
— всеволод? — раздался сонный голос отца, и юноша дернулся, — ты чего не спишь?
— физику решаю, — хрипло произнес младший-владимиров, — прости, папа, я сейчас лягу.
— ложись, сева, — отцовское морщинистое лицо расплылось в улыбке, — покойной ночи, севушка.
в груди всеволода потяжелело.
— покойной ночи, папа.
он вдруг ощутил, как сильно бы желал, чтобы «севушкой» его назвал совсем другой мужчина.
именно с вальтером всеволод раскурил свою первую сигарету. ее владимиров стащил из отцовского пальто, а потом, идя с шелленбергом домой, неровным голосом предложил покурить. озорной блеск в глазах вальтера сказал ему четкое «да», и они, прячась под сенью деревьев, передавали одну-единственную сигарету из рук в руки, из губ в губы, давясь горьким сигаретным дымом. владимиров щедро позволил вальтеру докурить сигарету, хотя двигали им корыстные порывы — ему просто хотелось получше разглядеть, как красиво на чужих щеках натягивается тонкая кожа, когда юноша затягивается. вальтер, довольный, как кот, сказал:
— теперь я понимаю, почему взрослые курят, — он раздавил окурок каблуком сапога. из уст семнадцатилетного лба слово «взрослые» звучало по-особенному смешно.
— почему? — всеволод закашлялся. легкие горели огнем, — мне кажется, та еще дрянь.
— в голове все будто по полочкам укладывается, — вальтер прислонился спиной к стволу дерева, — и думать становится намного легче.
— правда? не почувствовал, — всеволод нахмурился.
— всеволод, — смущенно произнес вальтер, беря его за руку. владимирова прошибло током, — а ты сможешь еще принести?.. а-то у меня отец не курит-
— конечно, — скороговоркой произнес всеволод, — да, конечно, вальтер... я принесу еще.
вальтер сжал его руку в крепком рукопожатии, мягко усмехнувшись.
отец владимирова долго не мог понять, куда деваются его сигареты.
весь их класс пересадили, и теперь они сидели вместе, плечом к плечу. улыбчивый вальтер много хихикал и благодарил его с небольшой неловкостью, когда всеволод подсовывал ему решения задач по физике; всеволод же молча кивал, когда вальтер пододвигал ему свою тетрадь по литературе. владимиров часто ловил себя на осознании того, что разглядывает чужой аккуратный профиль, и вальтер, видя этот изучающий взгляд, румянился и расплывался в кошачьей улыбке. всеволод знал, что когда-нибудь эти переглядки закончатся катастрофой.
стоял теплый декабрьский день. подтаявший снег лип к сапогам. вальтер, держа сигарету между пальцами, облаченными в элегантные перчатки, выпускал в воздух колечки дыма. всеволод, усталый, засунувший руки в карманы пальто, то и дело зевал. он снова до полуночи решал дополнительные задачи по физике.
— все-еволод, — меланхолично протянул вальтер, — а у меня «удовлетворительно» за контрольную по физике. представляешь?
— м-м, — неопределенно промычал владимиров. все его внимание было сконцентрировано на очаровательной шляпке, укрывающей голову шелленберга. вдруг он остановился. — что?
— у меня «удовлетворительно» по физике, — шелленберг изогнул брови и остановился тоже, на растоянии нескольких шагов от всеволода.
— почему ты не спросил у меня? я же...
— ты так сурово смотрел на меня тогда, что я подумал, что не стоит тебя отвлекать.
в голове владимирова разорвалась граната осознания. весь тот день он похотливо думал о чужой заднице.
— вальтер, — он шагнул к нему, — вальтер... приходи ко мне вечером. я помогу тебе с физикой, — он вдруг широко улыбнулся, — как мы раньше до этого не додумались?
вальтер заулыбался тоже.
— не знаю, всеволод... но я приду.
и они засмеялись.
именно в этот декабрьский день они впервые поцеловались. всеволод, пытаясь объяснить законы электромагнитной индукции, экспрессивно сотрясал руками, на что шелленберг прыснул со смеха, уткнувшись теплым носом в шею владимирова. а потом одни губы нашли другие да легли так правильно, что сомнений в их предназначенности друг для друга не осталось.
и они, зеленые, юные, молодые, были счастливы.