Chapter Text
— Хорошо, — говорит Олег, улыбаясь в трубку, с выражением на лице — мягко-спокойным, очень, очень знакомым, — завтра тогда всё, ладно?
И это неожиданно больно.
Серёжа знает, конечно знает, что не только ему принадлежит это: этот голос, эти мысли, Олег Волков в своей первоначальной версии, открытый и настоящий. И давно; ещё со старших классов, когда они из всеобщих изгоев перешли в просто чужих, не друзей-не врагов, а Олег — вытянувшийся, повзрослевший, красивый — стал неожиданно популярным; и появились люди вокруг, не враги, не друзья, но — рядом, слишком рядом к стенам, построенным вокруг их мирка — того, что вмещал раньше только двоих.
Тем более — сейчас, после нескольких лет, что они не виделись; сейчас, когда не только стены вокруг разрушены до земли, и фундамент их выжжен, но и между ними выросла новая; сейчас, когда то, что теперь между ними так хрупко и ново, когда всё он почти потерял — и заслуживает ли вернуть?
Но: он не привык.
Точнее: он старался хрупкость эту уберечь, не повторить предыдущих ошибок, выстроить заново то, что казалось уже потерянным, и сам образ в голове построил, зеркалящий первый год их знакомства: двое одни во всём мире. Они редко выходили куда-то к людям — уровень популярности уже не позволил бы — обходили оба потенциально больные точки, и казалось — всё встало назад, на свои места, и больше нет никого, кроме них.
У Серёжи и правда не было: кроме работы был только Олег. Это никогда не казалось чем-то плохим — любить людей у него редко получалось вблизи, — и казалось, что это одинаково в обе стороны.
Постыдно неверное допущение.
Олег поворачивается обратно к нему — такой же, как был, ничего не заметив, — крадёт из тарелки ломтик картошки. Говорит:
— Прости, нужно было ответить. На чём ты…?
— Рассказывал тебе про новую фичу, но, судя по твоему остекленевшему взгляду минут с десять назад, тебе было не очень интересно.
Тот закатывает глаза.
— Мне всегда интересно. Точно всё нормально?
Серёжа тянет губы в улыбке.
— Конечно.
Между ними — стол, достаточно длинный, чтобы случайно не сталкиваться ногами, пустое пространство квартиры, четыре года отсутствия, ностальгия по детству, знание ритма сердца друг друга — как забытый без практики язык, остатки неловкости и всё ещё до боли острая — невзаимная, никогда не взаимная — необходимость в другом, как в воздухе.
Он смотрит на Олега и молчит о том, что ноет в груди и наружу рвётся; говорит снова о текущих проектах, нейтральная-безопасная-спокойная тема. Получает в ответ улыбку.
Исследование показывает с точностью до 90%, что Олег с кем-то спит.
Онлайн-сталкинг, конечно, отдаёт подростково-стыдным, но: без Серёжи его бы в этой стране и не существовало как концепта, так что кому, как не ему, этот тренд возглавлять?
К сожалению, реальных плодов это приносит мало: Олег, всё-таки, не тот типаж, что в открытый доступ документирует частное, личное — даже подростком не стал бы, что уж там в их почти-тридцать — а лезть в личную переписку не позволяет, как минимум, лично им же вымученная защита данных, равной которой нет нигде в мире. Тем не менее, Серёже достаточно и той косвенной информации, что он получает случайно: услышанные куски разговоров по телефону, настойчивый парад сообщений во время их встречи (длящийся, пока сам Серёжа не выхватывает чужой телефон, не выключает звук под насмешливо-виноватым взглядом), скупой рассказ Олега о выставке, на которую явно кто-то его вытащил полунасильно.
Это никогда не перерастает в что-то большее: Олег не стремится пассию свою представить, не рассказывает открыто, так что вряд ли отношения эти — что-то значительное; тем не менее, больно, что есть часть, ему недоступная, доставшаяся кому-то другому — другой — и за какие заслуги? за какие подвиги?
Серёжа сидит, время близится к полночи — режим сна опять ни к чёрту, даже с нейролептиком, что должен в теории давать сонный эффект к ночи — шерстит аккаунт Олега, перебирает всех женщин в друзьях его. Занятие, конечно, такое себе. Однозначного ответа нет, нет понимания, нет всех данных, с которыми можно работать: кто именно, почему, в каких именно отношениях, куда это может зайти, чем закончиться? Что будет стоить ему — может ли навредить тому, что так бережно они вдвоём между собой выстраивают? Украсть, унести, испортить, отдать Серёже ненужное, запасное, второе место — отношения, держащиеся на ностальгии, друг детства с акцентом на слово детство, редкие встречи на чужой, незнакомой кухне, вся это вопиющая гетеронормативность?
От мыслей об этом болезненно сводит внутри, и Серёжа бездумно скроллит страницу, снова и снова, лишь бы чем-то нервные руки занять, пока под именем не появляется — будто вызванный излишним вниманием — зелёный кружок и подпись «в сети».
Тоже не спит.
Написать — ответит? Проигнорирует? Не увидит? Решит оставить на завтра? От вопроса становится стыдно — что это теперь вопрос; где тот мальчик, что уверенно будил Олега на соседней кровати к рассвету и не только знал, что ответит, не разозлится, согласится на всё — мог дословно реакцию предсказать? А сейчас — даже мелочь такая кажется неочевидной.
Он — слепой в лабиринте.
Ногти врезаются в ладони сами, без участия мозга. Слова на экране неизменны.
(Надо уже слезать с таблеток, господи, что за паника на ровном месте?)
В итоге — пишет. Не сам, не что-то конкретное, просто проверка реакции: скидывает статью, которой раньше хотел поделиться.
Олег отвечает через минуту: ложись давай лучше, завтра уже наступило.
Отложив ноутбук и залезая обратно в кровать, Серёжа думает: может, и не слепой. Просто вокруг темно, и нужно заново провести электричество.
Олегу из прошлого — из последних месяцев прежде, до ссоры, до годов без единого слова друг другу — не нравилось, как Серёжа решал за двоих, не спрашивая: бросал ключи от новой машины посреди разговора, оформлял на него квартиру (не в старой же плесневеть вечно, когда они — справились, выбились, вышли в люди, как сказала бы воспиталка Татьян-михайловна), придумывал планы им в редкие вечера, когда удавалось с работы выбраться. Тогда это злило; он думал, это — попытка выбесить, бытовая ссора, и не воспринимал серьёзно, даже когда они скандалили с криками, не пытался поговорить искренне.
Потом уже стало поздно.
Сейчас он спрашивает — или ждёт ответного предложения. И ответ получает: Олег, как и он, в их общении мягче, бережнее, так же идёт навстречу вслепую; он взрослее кажется, не так рвётся сбежать, не умеющий места себе найти. Он кажется — заземленным.
Он вытаскивает Серёжу из офиса на обеды, проводит тайно в собачий приют, где волонтёрит, и смеётся бесстыдно, когда костюм, на заказ пошитый, становится жертвой пёсьего языка. Его присутствие почти ощущается как константа, как мир, вернувшийся на свою ось после долгого плутания в космосе.
Олег здесь — пусть другой, но всё тот же — но, тем не менее, не до конца. Не полностью, не всем естеством, а Серёжа? Серёжа никогда не страдал отсутствием жадности (никогда ничего не добился, если б страдал).
Так появляется у него привычка — проверок, он называет их. Он не требует: спрашивает, но каждый раз в голове вопрос: согласится? позволит? захочет?
Серёжа специально отслеживает: что, если написать в неудобное время? Потащить на выставку на много часов, которая точно ему не понравится — будет ли слушать? Где границы — и есть ли способ их обойти, подвинуть, приблизить к тому, что утрачено было?
Он проверяет календарь Олега, куда тот забивает всё своё расписание, на наличие встреч без названия — эти появляются после разговоров по телефону втихую, с лицом подозрительно ласковым, после череды настойчивых сообщений — и подгадывает свои проверки под них.
Пишет: прости, я опять в завале, но есть свободные полчаса, можем хотя бы письменно, если тебе удобно.
(Они переписываются.)
Спрашивает: ты тут? и, получая не совсем, что-то случилось? отвечает нет, всё в порядке. если ты занят, не буду мешать, не зря ж плачу психиатру.
Олег отвечает.
Пока что Олег всегда отвечает.
(Но внутри — болезненное, мерзкое: тогда он тоже был рядом всегда, и больше, и дольше, и тебе казалось, что он не уйдёт-не предаст-не бросит, что вы — другое, пусть и не так, как тебе хочется, что он — часть тебя, одна плоть, отрезанная невидимым шрамом. Тогда он ушёл. И сейчас, если проебёшься снова, упустишь, навредишь — уйдёт, он уже тебе врёт — не рассказывает полностью, не доверяет.)
Так и идёт: Олег отвечает — он успокаивается — через день или два неуверенность приходит снова (и снова, и снова).
Расстояние между ними не меняется не только метафорическое, Серёжа понимает спустя месяц (два, три — время мало имеет значения посреди застоя).
Они вместе — у него дома. Олег мурыжит его ласково за общую неприспособленность к жизни (попробовал бы сам успевать обедать, когда встречи без перерыва идут с девяти утра до девяти же вечера), и это похоже настолько на студенческие первые годы, первую сессию, кухню общаги, в которой Олег творил какую-то магию, чтобы Серёжа питался не только конспектами, что он почти видит, как одна картинка накладывается на другую. Серёжа из прошлого — призрак давних счастливых лет — смеётся, не зная, что его ждёт, кладёт голову привычным жестом на чужое плечо, и его — настоящего — пробивает так яростно желанием прикоснуться так же, дотронуться, обнять, почувствовать телом тело, что хочется выть.
— Серый…? Чего ты?
Он мотает головой, на секунду не доверяя голосу своему. Олег смотрит обеспокоенно: взрослый, не призрачный, неизмеримо далёкий, невыносимо родной.
— Всё в порядке, — встаёт, идёт тарелку донести до посудомойки, касается легонько рукой плеча — хоть так, хоть что-то. Прикосновение — электрический ток. — Продолжай.
Вечером тем же, уже один, Серёжа в ванной расчищает завалы таблеток (с почти всего слез, и то хорошо), блистеры рвёт методично на части, чтобы руки занять. Тело, привыкшее к другому телу, всегда стоящему не дальше метра, не понимает причины разрыва.
Хочется, чтобы Олег вернулся. Остался на ночь. Хочется лицо спрятать в его плече, обхватить руками, чувствовать, видеть, слышать, обонять, осязать, пока мир весь вокруг не станет Олегом, пока не заполнится недостача, накопленная за несколько лет, и без этого — без него — почти физически больно.
Серёжа пьёт кофе. К трём часам ночи пишет, не ожидая ответа, длинную путанную простыню, вольно пересказывая неочевидные детали биографии Караваджо. Вырубается сразу после.
Утром видит ответ: что-то по сути и, последним, встревоженное опять не спишь?
Пишет: не выходит. кошмары. ну и, сам понимаешь, с моими бедами с башкой.
Олег перезванивает через минуту. Выспрашивает аккуратно.
— Может, снова сегодня приеду?
Серёжа улыбается.
— Ну, если хочешь.
— Серый. Ты хочешь?
Рука — левая, свободная от телефона — чуть подрагивает на клавиатуре, то ли от недосыпа, то ли от дурной тоски по чужому теплу.
— Я не против.
— Хорошо. Вечером только, окей? И пиши мне до этого, если что.
— Да, мамочка.
Олег только фыркает.
Вечером, как и обещал, приезжает (очередная проверка пройдена), кормит, ворчит что-то про круги под глазами, заставляет посмотреть какое-то отвратительное кино (и твоим гениальным мозгам надо отдыхать когда-то, не всё заумные документалки смотреть). Они сидят на диване, сталкиваясь коленями, и в этом — что-то из подросткового, из первого пубертата, когда горело и полыхало, и хотелось, и было ненавистно и мерзко к самому себе, и он, со всем своим желанием и страхом, Олега избегал, но когда не выходило, так же сидел, не слишком далеко, не слишком близко, умирая от каждого прикосновения.
Мир цикличен.
Когда Олег встаёт чаю налить им, телефон, брошенный рядом, пиликает несколько раз. Серёжа берёт его, вводит пароль, раскрывает оповещения — только превьюшку, чтобы прочитанным не сочлось — видит контакт, нейтрально обозванный «Саша», сообщения:
Так ты ответишь?
Слушай, ну ты который раз меня динамишь вообще без объяснений, я тут кто вообще, левый мимокрокодил?
Я уже не понимаю, нахрена тебе вообще нужно что-то от меня
Откладывает телефон, улыбаясь.
Олег, вернувшись, смотрит на экран с пару секунд, выключает звук и включает кино обратно.
И — это кажется победой, но победой временной, не окончательной, а значит — не настоящей. Фильм заканчивается, Олег встаёт, и у Серёжи снова ноет в груди, снова руки дергаются, не желая смирно лежать. Он уйдёт. Может, и можно временно его привязать, но он уйдёт. Уйдёт ли?
Может, и нет. Задуманное ещё может сработать.
Рука опускается на его плечо незваным гостем; от неё пышет теплом. Хочется удержать, зацепиться за неё, не отпускать. Серёжа не позволяет; заставляет себя не двигаться.
У него есть другой план. Другая надежда.
— Сможешь поспать сегодня, как думаешь?
Он ведёт плечом.
— Не знаю. Надеюсь.
Олег смотрит на него (ему не надо оборачиваться, чтобы проверить, взгляд прожигает кожу). Выжидает. (Кто-то из них — оба?)
— Мне остаться? — спрашивает, как спрашивал десятки, тысячи раз: когда Серёжа ребёнком темноты боялся, когда Олег сам загонялся, что если оставит его на пару часов в общей спальне одного ради своего футбола, то Серёжа влезет в драку и проиграет (будто не умел уже к тому моменту выигрывать), когда Серёжа таскал его по МГУшным тусовкам; но это — кривое зеркало, голос неуверенный, будто после тысячи «да» может возникнуть «нет».
Серёжа прикрывает глаза.
— Мне не десять лет уже, чтобы заставлять тебя перелезать в мою кровать, потому что мне приснилась парочка плохих снов, — говорит.
Добавляет дрожания голосу, чтобы было ясно: это «да». Всегда «да».
Рука на плече сжимается.
— Ну, теперь у тебя хотя бы есть кровать, рассчитанная на больше, чем одного человека.
Серёжа тихо смеётся. Пытается показать достаточное — или скрыть лишнее? — облегчение в голосе.
Дальше — странно, ново, и всё же знакомо мучительно: они ругаются шуточно про то, кто первый в душ, он находит, во что Олегу переодеться, и ведёт в свою спальню — поймал на слове.
Сердце бьётся пойманной в клетку птицей. Олег — знакомый до костей и мяса, но с незнакомым взглядом — смотрит на Серёжины манипуляции с одеялом, но послушно — молча — ложится рядом. От него — даже так, с сантиметрами расстояния между — исходит тепло.
Серёжа закрывает глаза. Пытается не показывать слишком явно триумфального довольства, что успокаивается внутри: получилось, сработало. Мелькает мерзкая, неприятная мысль — он, конечно, тот ещё манипулятор, не прямо заставит — так косвенно; но он заталкивает её подальше. Говорит себе, чтобы заслонить её: Олег — рядом.
Олег — его. Расставание расставанием, но это — аксиома, на которой построен мир.
Он сможет вернуть его.