Chapter Text
Иваизуми начинает казаться, словно Ойкава пытается переехать к нему в комнату. За последний месяц он провёл в ней времени больше, чем в собственной. Хаджиме, конечно, знает прекрасно, что у всех подростково-переломный возраст проходит по-разному, но всё равно напрягается.
Сначала Тоору просто предлагает потусоватсья дома у Ивы, и это — совершенно нормальное явление. Они проводят вместе время, как обычно: сначала болтают с его матерью, пока ужинают, потом идут играть в приставку и делать уроки, драться подушками и шутками, болтать о следующем дне и проблемах с реакцией на быструю подачу при приёме.
Чуть позже, когда Ойкаве становится неловко и необходимо объясняться, он начинает придумывать причины-отговорки. Сперва таскает с собой фильмы, которые смотреть нужно обязательно у Ивы, ведь у него есть кресло мешок и пожизненный запас попкорна на кухне.
Затем у него появляется уйма настольных игр, которые попробовать нужно «именно сегодня, иначе взорвётся» и снова обязательно у Хаджиме, потому что «до него ближе».
И каждое предложение сопровождается видом таким зажатым и виноватым, что Иваизуми начинает подозревать, будто Тоору у него в доме прячет что-то нелегальное.
Иначе почему такой загнанный взгляд ни с того ни с сего?
Относительно изобретательные отговорки разбавляются хитрыми и беспроигрышными — Ойкава закупается чем-то очень вредным и безумно вкусным, что в одиночку никак не съесть, и, ну, как тут отказать?
Всё то, что можно притянуть за уши, постепенно исчерпывается, и Тоору приходится раскрыть частично правду:
«У тебя просто комфортнее».
И именно с этого момента хочется попросить быть конкретнее.
Иваизуми прекрасно знает, как Ойкава любит свою комнату: тот каждый раз хвастался налепленными на потолок светящимися в ночи звёздами, проверял стабильно знания Ивы относительно порядка планет Солнечной системы (понтовался самодельным макетом), валялся в любом её уголке с самым расслабленным из всех возможных видом, и никогда не жаловался. До этого момента.
Тоору отмалчивается на вопросы целый вечер, хоть и прекратить расспросы не просит, и Хаджиме уже готовится спросить, не выжило ли его какое-нибудь неприглядное насекомое из собственной обители, но не успевает — Ойкава срывается.
Стонет глухо, поведав о разбитой любимой кружке, и начинает плакать.
Шепчет, что в порядке, хоть это и не так вовсе, хоть рукава толстовки и промокают насквозь, впитывая солёное.
Хаджиме теряется по началу — фраза странная, словно выдернута из контекста, хочется услышать больше, чтобы понять причину истерики. Хаджиме позже теряется снова, когда понимает, что Ойкава очень давно при нём не плакал, что плачет так горько и неконтролируемо около Иваизуми в принципе впервые.
Иваизуми много раз видел слёзы Ойкавы. В детстве тот никогда не стеснялся так реагировать на… на всё. Примерно на всё, что угодно: на сдутый волейбольный мяч в самый подходящий для игры момент; на боль ободранных коленок; на вылетевшую из банки бабочку, которую ловил с особым усердием, и на многое, многое другое. Он умудрялся плакать даже за Хаджиме: когда тот болел, Тоору навещал его с искренне потухшим видом, плакал, когда тот пропускал что-то до жути интересное — что-то, что обязательно нужно видеть-слышать-узнавать вдвоём — ни с кем другим, кроме как с Ивой. Он всегда удивлялся такой открытости, дивился чужой эмоциональности и никогда всерьёз не упрекал. Было в этом что-то доверительное и хрупкое. Что конкретно — до сих пор не знал, но потерять боялся. Сильно.
Иваизуми почему-то нечего предложить в качестве платка или салфеток, он готов уже кусочек пледа ему подать, лишь бы не тёр лицо запястьями, заставляя краснеть всё сильнее, но Тоору опять успевает быстрее — притягивает за плечи и утыкается носом ему в шею.
Хаджиме на этом моменте вновь ожидаемо теряется (и не находится после этого ещё долгое время). Обнимает аккуратно за спину, ждёт терпеливо, пока полегчает, гладит по голове, чтобы поскорее. И это… непривычно.
Обычно они обнимаются в моменты после побед, когда Тоору охота драматично повиснуть на ком-то и поныть о насущном, когда понимают, что попали в одну школу, в один класс, но никогда их объятия ещё не были такими утешающими и важными.
Впервые — в четырнадцать лет — Иваизуми чувствует себя таким нужным и не знает совсем, куда эту самую нужность деть — разве что в крепкую хватку на плечах, чтобы заземлять и не отпускать в свою галактику-тревожность.
Ойкава успокаивается через несколько минут, но не отстраняется, и разрешения остаться в таком положении (достаточно удобном, на самом деле) не спрашивает — по-другому не сможет рассказать.
И рассказывает.
Про постоянно ссорящихся родителей, чьи крики никакими наушниками не заглушить, про неспокойный сон и постоянные тревожные мысли. Про кружку, которую ему подарил Ива и про то, как её разбили во время ругани.
Хаджиме становится за него беспредельно грустно, и он угрожает — обещает — его не отпускать в тот вечер никуда. Обнимает ещё пару-сотню минут и просит перечислить созвездия на небе с наступлением темноты. Тоору загорается от просьбы ещё одной звездой, и им обоим от этого становится легче.
Увлечённый Ойкава выглядит в разы лучше, и Иваизуми случайно обещает себе от горько-неконтролируемого его оберегать.
Спустя два дня очень усердного выбора он подарил ему две новые кружки: одну для дома Тоору, другую для собственного. Молча поставил пакет с коробками на скамейку в раздевалке, когда они остались наедине, и дождался логичного вопроса:
— Это что? — поинтересовался Ойкава, оставляя один из рукавов футболки висящим на плече — спросить, видимо, важнее, чем до конца одеться.
— Тебе кружки. Одну у меня дома оставим. Выбирай.
Тоору моргает осоловело несколько раз, прежде чем зашуршать пакетами. Замечая принт с любимыми персонажами, он выглядит донельзя растроганным и радостным, а Хаджиме себя чувствует довольным, глядя на искреннюю улыбку.
По дороге домой они шутливо толкаются, пока Ойкава болтает чепуху, а Ива комментирует недовольствами, и, когда приходится расстаться, им обоим становится немного грустно в предчувствии одиночества — сегодня тренировка сместилась на несколько часов и после неё времени на «потусоваться» не осталось.
Ойкава мнётся в нерешительности, и Хаджиме это замечает. Потому обнимает первым. Просит написать ему по приходе домой. Тоору шутит про его родительскую заботу и получает напоследок слабый щелбан.
Так и расходятся. Тоору пишет через двадцать минут, что добрался до дома и что в новой кружке чай вкуснее обычного.
А потом пропадает на все выходные.
Вместе с ним пропадает и сон Иваизуми, потому что, ну, Ойкава придурок. Не отвечает на сообщения и звонки, в мессенджеры в принципе не заходит.
«Абонент выключен или находится вне зоны доступа сети».
Хаджиме волнуется. Как лодка в штормовом море — от мысли к мысли, от мысли к мысли, от мысли к мысли.
Ойкава не встречается ни по дороге на учебу, ни в самом здании школы — это странно.
Тренировки в этот день нет, поэтому Иваизуми решает навестить его после занятий.
Тоору впускает без вопросов, лишь с виноватым видом. Проводит в комнату и закрывает дверь на замок, хоть они и одни в доме. На любые вопросы лишь отвечает дежурно — «Я в норме». В порядке. Он ведь явно не-
— Разводятся, — произносит единственное.
Хаджиме шагает ближе, готовый обнять, но в этот раз что-то не так — Тоору плакать не собирается. Ни выговариваться, ни открываться он не хочет, и именно здесь Иваизуми и пугается. Кому угодно — Тоору он закрываться не может позволить.
И Ойкава, кажется, замечает испуг в глазах, — потому разгружается. Опирается всем весом на Иву, доверяет всем нутром.
Тоору пересказывает частично диалог с родителями, потому что не понимает совсем, где правду рассказали, а где — спрятали. Иваизуми слушает внимательно, не спуская ладони с его плеча, и изредка кивает, показывая — слышит.
Иваизуми его слушает. И слышит.
— Отец пообещал приходить на матчи, — шмыгнув носом, говорит Тоору. — Попросил стать лучшим, — добавляет на выдохе, запрокидывая голову назад, на матрас.
Иваизуми поджимает губы. Ему это не нравится. Как можно сказать что-то настолько эгоистичное собственному сыну? Зачем требовать высоких результатов от человека, прямым текстом говоря, что помогать их достигать не станешь?
Вслух он это, конечно же, говорить не стал. Провел свободой рукой по взлохмаченным волосам Ойкавы, чтобы растормошить — в переносном и буквальном смыслах, — а тот отвлёкся от разбитого вида — показалось недовольство.
Недовольный Тоору гораздо лучше грустного.