Work Text:
Софико её рисует.
Упорно.
Непрестанно.
Выводит знакомые черты чернеющим на бумаге грифелем, тонкую озорную улыбку, каждый мелкий резвый жест большого ребёнка, смотрящего на мир широко открытыми глазами, суровый, гордый взгляд, и стать, и силу, и терпение, и милосердие. Чувства в чужих глазах сходились цветами радуги, обращая пепел в полыхающий огонь жизни. Софико так не могла. Она умело выводила карандашом чужую фигурку обманчиво хрупкую, умеючи разрушая всё прочее. Она подбородок повыше задирала и с губ не стирала презрительной усмешки. Она изваянием стояла рядом с живым, скачущим пламенем золотисто-белым.
У неё маленьких эскизов, полноценных картин и набросков слишком много для той, что сама холод и ненависть. На неё с листа живой свет смотрит глазами оленьими, руки изгибом изящным очерчивают мир, который Дарья так упорно, бессмысленно любит. Софико любит в мире порок и ночь. И Дашу.
А та любит божий мир и Его заветы чтит. Свет и Тьма никогда не сойдутся, как бы дивно ни смотрелись вместе, они извечные противники, они извечные враги и вынужденные союзники в борьбе за порядок. Жаркий, пылающий свет, искрой мечты разгораемый в груди, и холодная, заметающая снегами тьма. Глупы те, что видят Ад полыхающими кострищами. Он — лёд сплошной, пробирающийся под кожу, дробящий кости, он разъедает тело и душу, оставляя тлеющие угольки чужого света.
Софико знает. Софико в Преисподнюю сбегает от тёплого котёнком мурчащего в груди пламени, маленького-маленького, горячей водой залитого в бесполезной попытке быть затушенным. Она давит его, на горло себе наступает, она лёд горстьми заталкивает в глотку да без толку. Свет чужой чуме подобен, он искрится, он греет, он надеждой отравляет. Надежды людей удел, не демонов, надежды творение ангелов, подобных Даше. Они жизнь лучше делают, а ей оборачиваются когтями под грудью.
Ангелы и демоны — враги.
Аксиома.
Непреложная истина.
Её озвучивать не нужно, она с мига раскола и падения красной нитью по их жизням рубит. Да только нить эта запястье сдавливает, она тянет куда-то вверх, она тянет к той, что отступила с мягкой улыбкой, той, что за сталью боль запрятала глубоко в груди, той, что сил хватило сказать «нет». И кто из них оказался холоднее? Софико смешно, да смех очередным портретом из-под руки выходит. Ей и остаётся только смотреть на графитные картинки той, что оказалась ближе Неба и Ада, той, что напомнила об огне, что когда-то разгорался в груди точно также, как горит в чужих глазах ярких-ярких, подобных давно забытому Небу. Ни одна краска не передаст их, ни одно слово не опишет, ни один язык не расскажет, как солнце играет с чужими глазами, зажигая и без того яркий свет золотым сиянием.
Солнце ей подчиняется легко, играючи, оно за ней следует, оно её, точно хозяйку, оберегает. Софико сияние светила луной отражает с тенью улыбки — усмешкой. Она в ночи скрывает пороки, пока дневной свет высветляет добродетель.
Она в окно выглядывает — полную луну воруют облака, мрачно нависающие над землёй. Звёзды россыпью чужих родинок на небе вспыхивают, борясь с вредными тучами, они рисунком её памяти оседают на синеюще-чёрном небе.
— Луна сегодня особенно прекрасна.
Софико глаза закрывает, не веря. Они враги. Даша сама сказала так. Она сама разрубила нить, но сейчас в моток её скатывала, притягивая лишь ближе сердце демонессы. Она тянула за ниточку упорно, будто не видя разбросанных листов-набросков, босыми ногами проходя меж них, — лента натягивалась, упрямо связывая руки.
— Лишь блёклое отражение твоего света.
Смех перезвоном мягким звучит, в улыбке теряется солнечной, дневной, такой, какую так редко можно увидеть на красивом, для этой улыбки созданном личике. Улыбка эта на каждом втором эскизе выведена, до последней детали запомнена и где-то в груди теплом греющая не желающий упрямо гаснуть огонёк надежды.
— Он прекрасен, — Даша подходит бесшумно, вся белая, яркая, из нежности сотканная, будто её тьму отражающая кривым, самым правильным и нужным, зеркалом. — Как и ты.