Chapter Text
Он Иудой наречен,
Крови след не смыть водой!
На страданья обречен -
Вечный бой с самим собой!
Он смотрит на верёвку. Думает: «какая ирония». Когда-то ему протянули такую же, заставляя буквально цепляться за жизнь, за эту верёвку, плыть, тянуться к свету, лишь бы не утопнуть, захлебнувшись в собственном гневе, страхе и ненависти. Он учил любить, принимать неудачи стойко с милосердием и пониманием, но не отступать... Вот и он не отступил, не подумал даже показать другим, насколько на самом деле напуган. Учил всех, кроме него. Сказал однажды: мне нечему тебя учить, твоё сердце и без того огромно, но ты прячешь его, Иуда, и от любви и от ненависти. Не нужно — мой единственный урок, сказал он и улыбнулся. Улыбнулся бы он сейчас так же.... Зная, что человек с огромным сердцем продал его за 30 сребреников? Не нужных ему... Тридцать монет, которые он, Иуда, брать не хотел, которые сразу же должен был швырнуть в лицо этих слепцов, посылая гневные проклятия и руками размахивая, сдерживаясь от ударов громких и таких ненужных. Но он принял их, принял проклятое серебро, будто так должно быть, будто влекомый кем-то другим, чем-то другим. Он не хотел.
Н
Е
Х
О
Т
Е
Л
Но не мог не. Какая ирония. Огромное сердце, способное любить, оказалось лишь огромной темницей для непомерной тьмы, шумящей переливом волн чёрного озера гнили. Иуда помнит тот вечер-почти-ночь, когда Иисус это сказал, когда на небе взошла яркая полная луна, а звёзды сплетались в замысловатые рисунки. Иуда никогда внимания не обращал — Иисус видел всегда каждую мелочь дивного мира, созданного его Отцом. И верно, он из этой любви творения был создан, Иуда же выгрызать себе жизнь привык обманом, скоростью и хитростью, едва не кражей. Они так и столкнулись, право слово, когда он убегал от обвинений с мечами на перевес и даже не заметил перед собой идущего человека. А как глаза поднял, готовый то ли сдаваться преследователям, то ли гневно переругиваться с случайным незнакомцем, так и обмер. Он такого взгляда никогда не видел: так мать смотрит на своё дитя, любящий муж на жену, брат на брата. С любовью и принятием, пониманием. Никто так на Иуду не смотрел. До Иисуса. Да и после, чего уж там. Всегда с презрением, холодом и безразличием. Иуду как только не звали, лжецом, вором, жалким мальчишкой, место которого по ближайшей реке плыть трупом, но никогда братом и другом. Он, думалось, привык. Привык до того, как не глотнул сполна этой принимающей, всепрощающей любви. И возвращаться во тьму не захотел. Но окунулся в неё с головой.
Когда это воспоминание вернулось, Иуда слезами заливался, когда в голове калейдоскопом мелькнуло в с ё, он выл и на стену лез, он в воде кровь видел, он до содранной кожи руки мыл, стирая-сдирая несуществующие капли. Он за верёвкой, вот, пошёл. Не достоин он этого. Жизни, времени, второго шанса. Он жалкий предатель. Им и останется. Ему бы в адском пекле полыхать, принимая вечную кару Небес за величайший из грехов. Или, может, в пасть к Церберу-Люциферу, так, кажется, описывал Алигьери. И вот он сидит за столом перед верёвкой, найденной едва ли не чудом на антресоли. И заглядывает в бездну.
— Блядство, — он отшвыривает верёвку, подрываясь, рукой по стене проходится сильно, сразу до крови и рычит больше от злобы.
Тогда проще было, тогда он знал, что не простят. Ни Небеса, ни он. Иуда к чёрту посылать Небеса был готов, лишь бы Иисус простил. А сейчас он слышит в ушах оглушающий стук сердца, чувствует кровь, бегущую по венам, до боли прогоняющую вязкую жижу по телу. И не находит сил отобрать у себя этот шанс. Он лишь мукой по венам гоняет тупую надежду на прощение. Но его не должны прощать. Никогда. Подобные Иуде прощения не достойны. И чёрт с ним, с прощением, лишь бы убедиться, что в этой жизни Иисусу повезло больше. «Повезло. Он не знает тебя» — думает тут же Иуда с горечью и отчаянием перемешивая воду, шумящую в ушах переливами душащего гнева. Было бы правильно закончить всё сейчас, он шею трёт, вспоминая, как в прошлый раз удушье разрывало тело в первый секунды, как звонко последней волей хрустнули позвонки. Отшатывается от стола ещё дальше неосознанно. Не знать было проще.
Он в угол врезается своей кухоньки, буквально сбегая от своих же мыслей. Да только их просто так не смыть, не стереть, они послушным ручьём следуют за ним. И на улице, где завывает преддождевой ветер тоже. Он в первые секунды оглушает Иуду, забывшего даже куртку накинуть, замёрзшего сразу же. А затем по новой сознание гоняет дела давно прошедших дней, что остались на страницах книг, что читала в этой жизни излишне религиозная мать. Знала бы она кому. Смешок вырывается настолько гадкий, что Иуда сам плечами сковано ведёт, руки в карманы прячет, да бредёт вдоль каменных улочек так, будто с ума сошёл и несётся куда глаза глядят. Звучит как правда, он уже сам не уверен, здоров ли. Ещё дни назад он скептично обходил храмы и церкви, кривил пухлые губы в усмешке на увещевания родни, закатывал глаза на все призывы принять истину... А сейчас принимал ту из них, которую сжечь в священном огне ненависти, истинной их религии, веры и богини, у людей во век не выйдет.
Он врезается в кого-то на перекрёстке, когда приближающаяся гроза по всему городу, чудится, гремит оглушающе, будто под боком. Думает встрепенуться и огрызнуться, обматерить, оттолкнуть руки, что почему-то решили придержать, помочь не навернуться по собственной дурости. И обмирает. Голубые, синие океанские глаза смотрят точно так же, как смотрели две тысячи лет назад. Те же тонкие, хрупкие черты, острыми осколками скулы, бороды только не хватает, без неё он выглядит моложе.
— Обещали настоящий ураган, а вы без всего, может переждём где-то? А я извиняюсь за то, что вас не заметил. Частенько этим грешу, — он смеётся неловко, отцепляя тонкие, длинные пальцы от Иудовой кофты. Неловко трёт шею, но смотрит при этом так проникновенно и уверенно, что верить в реальность всего выходит с трудом. Кажется, что образ этот должен пеплом рассыпаться, а на голову Иуды свалиться Божья кара, но небо не падает, огнём его не прожигает. Только взглядом знакомым до последней сереющей крапинки.
— Вы перед всеми так извиняетесь? — Иуда кривится в насмешке, будто щитом ей прикрываясь. Он не может быть прав, просто не может. И будто в подтверждение реальности разбитые десятки минут назад костяшки болезненно саднят, а он и не замечал...
— Если хотите, могу под дождём, — знакомый незнакомец руку первым крупным каплям подставляет, с миролюбивой улыбкой отвечая на колкость. Иуда впервые в этой жизни Бога молит, скептик треклятый, лишь бы пронесло. Ещё одной потери он не вынесет. И впервые оглушающего шума волн гнева внутри не слышит.