Work Text:
Он подходит к зеркалу и долго смотрит на свое отражение. Чуть морщит лоб и тяжело вздыхает: вокруг глаз уже образовалось множество морщинок.
Если бы не часто равнодушное выражение лица, то их было бы намного больше. Но все же, кажется, что одна новая, длинная полоса начала проступать на лбу, и этого уже не изменить. Как, впрочем, и его мир. Ехо больше не вернуть. Хотя нет, не так. Туда просто нельзя больше вернуться.
Плохо это или хорошо, что его нельзя убрать из сердца и воспоминаний – дилемма для множества философов мира. А тот, кто еще пять лет назад был гордостью своего города, истиной в высшей инстанции, несравненным Безумным Рыбником и сэром Шурфом Лонли-Локли, сейчас мужчина со странным на его вкус именем, которое совершенно ему не подходит. Спасибо, что хотя бы фамилия осталась прежней.
Просто по привычке его одежда все еще белоснежна – белые брюки, рубашка, пиджак, ботинки. Рискованно надевать такое поздней осенью, но мужчина старается быть аккуратен. Старается. Метро, люди... Хорошо, что в субботу вечером людей не так уж и много. Дорога до другого конца города на странном подземном транспорте занимает чуть больше часа, прежде чем он поднимается на девятый этаж.
— О, истина пришла! Как всегда белоснежна! Не надоело еще, Шурф? Здесь тебя ничего не сдерживает! – сам Мелифаро также не изменился, только морщин стало больше, да и волосы отрасли рыжими кудрями до плеч.
Яркие, не всегда сочетающиеся, цвета шокируют окружающих не меньше, чем белоснежные одежды самого Лонли-Локли. Особенно колоритно они смотрятся, если появляются где-то вместе. - Уже не белоснежный, – вновь немного морщится Шурф, снимая белое пальто, и смотрит на ботинки и низы брюк: как и следовало ожидать, теперь в грязевых отметинах.
— Это мелочи жизни! Пойдем на кухню, знаешь, я нашел такой табак… – именно в этом мире бывший Мелифаро научился курить, и кальяны – его слабость. Шурф настолько привык к этому дыму, что уже не обращает внимания ни на него, ни на то, что он вдыхает этот самый сладковато-горький дым из трубочки, которую протягивает ему старый друг.
В какой-то момент они пересекаются взглядами, и Лонли-Локли понимает, что ошибся: изменился и сам сын сэра Манги. В его глазах больше нет той веселости и легкости, лишь отчаяние человека, который давно распрощался с этой жизнью. Поняв, что его тайна раскрыта, Мелифаро замолкает, перестает нести чушь, которой забивал тишину, и как-то отчаянно смотрит на мужчину.
— Совсем все плохо, Сэр Девятый Том? – пытается пошутить он, но ошибается.
В глазах напротив мелькает такая боль, словно их владельца только что ударили ножом. В самое сердце.
— Я хочу домой, Шурф, – еле слышно произносит его друг.
— Я тоже. Но как ты знаешь, это возможно лишь в наших снах, – в голосе Лонли-Локли смирение человека, которому сообщили, что он болен, и болен смертельно.
Впрочем, у них осталось и так не очень много времени. Что значит какая-то жалкая пара-тройка десятилетий для существ, что привыкли считать жизнь в сотнях или даже тысячах лет?..
Тот, кого раньше звали Мелифаро, поднимается и приносит белую и ярко-голубую простыни. Накидывает на плечи своего друга одну, сам закутывается во вторую. После чего садится на пол у единственного жесткого и неудобного стула, который сейчас, как и всегда, занят одним и тем же человеком, кладет голову ему на колени и тихо просит:
— Покажи мне наш дом.
Шурф заворачивается в ткань и зарывается одной рукой в рыжие кудри.
— Сейчас, душа моя. Засыпай… – и сам прикрывает глаза, нежно поглаживая его по голове, словно ребенка.
Через пару минут обоим кажется, что простыня на теле Лонли-Локли превращается в белое лоохи…