Work Text:
1
Их отношения с Юнги заканчиваются так же, как они начались когда-то — болезненно то есть. То есть со вспышкой, лазерным шоу и поющими фонтанами с ротавирусной инфекцией в технической воде.
Чонгук рад бы разбить себе лицо, да только Юнги ничего не почувствует, а боль перейдёт другому человеку, ни в чём не повинному, кроме своего существования и предзнаменования. Приложить Мина об стену носом тоже не вариант: не потому, что жалко его потенциального соулмейта — наверняка такого же ублюдка, как он сам, потому что только конченая мразь способна попасть во всех скважины души Юнги, — а потому что Чонгук всё ещё его любит и не хочет делать больно. Вернее, хочет. Просто не может.
Он всегда был слишком мягким.
Люди этим пользовались.
В детском саду брали без спроса его игрушки и угоняли самокат с площадки, в школе — передавали листок с решенной контрольной по рядам, на улице расстреливали полную пачку сигарет и никогда не возвращали зажигалки. Он даже хотел уйти из баскетбола, когда случайно разбил Юнги, игравшему за другую команду, губу при первой встрече на поле.
Плюясь кровью и вспененной слюной, Юнги уговорил Чонгука не бросать спорт:
— У тебя хорошо получается, — ошмётки боли полетели на нос новых кроссовок Чона. У Юнги были сожженные солнцем и девятипроцентным оксидом волосы, кошачья улыбка, огромные ладони и маленькая уродливая душа.
Кровь окропила белоснежную форму с ярко-оранжевым номером 3 на груди.
Чонгук остался в баскетболе, Юнги остался у него в сердце.
Бурые пятна не отстирались от футболки.
Чон забрал её себе и спал в ней.
Они много гуляли, убивая время на городских улочках. Юнги научил курить его правильно, пускать дым через нос, делать ложные передачи во время игры, целоваться, дрочить, добывать фальшивые телефонные номера и скрывать геолокацию.
Рассказал, что такое даркнет, андерграунд, стоицизм, селфхарм — всё в хронологическом порядке, лениво поглаживая Чонгука по макушке и грея шершавые пальцы в тёмных волнах.
Юнги таскал его по концертам в полуподвальных барах и изредка угощал пивом, сам он пил, по классике, отвёртку. Пропускал тренировки, ввязывался в уличные драки, носил в кармане кастет и завёрнутые в яркие фантики камушки.
У Юнги вечно были разбиты костяшки, обветрены губы, обгрызены заусенцы. Он не спал сутками и пил слишком много кофе. Наверное, Чонгуку очень хотелось его спасти, но только Юнги не хотел быть спасенным.
Он говорил, что мечтает улететь в Чикаго, открыть свою китайскую лапшичную и пользоваться только кнопочным телефоном вместо еле дышащей яблочной коробки с заклеенной изолентой камерой.
— Мы разоримся на театральных билетах, — Чонгук перекладывал овощи из своей тарелки в его. Те выскальзывали из захвата металлических палочек где-то посередине пути и плюхались на деревянную столешницу в забегаловке тётушки Лу. — Чикаго — город премьер, нельзя пропустить ни одной.
— Не, я приберегу деньги на что-нибудь дельное, — Юнги пил лимонад из трубочки и не прикасался к еде, пока та не остынет и не покроется жирной плёнкой.
— А мне нравятся премьеры. Люблю узнавать всё новое.
— Поздравляю.
Если в заведении были бумажные трубочки, то Мин уходил оттуда. Если там всё же имелись пластиковые, то он её разгрызал и после плевался от поцарапанного языка, как от отравы.
Он говорил, что хочет однажды завести семью. Там, в Чикаго. Настругать детишек на целую баскетбольную команду. Чонгук вздыхал: пять — это много. Юнги пожимал худыми плечами и отвечал: может быть.
Чонгуку было жаль его родственную душу, но в первую очередь он жалел себя.
Любить Юнги — значит постоянно чувствовать боль. В его случае душевную, в случае безызвестного предначертанного — ещё и физическую. Юнги весь состоял из зазубрин, сколов, поломанных клыков об кости и шрамов от этих самых клыков. Уроборос, поедающий сам себя. Собака, догнавшая собственный хвост.
Мир, в котором они жили, состоял из боли. Ты не найдёшь любовь, если не познаешь боль, а любовь лежала в основе всего.
— Господи, как же он заебал, — Юнги вытаскивал из толстовки мелочь и швырялся ею в фонтан.
— Что случилось? — Чонгук с гудением думал, что тот торчит ему двадцадку с прошлой недели.
— Мой соулмейт. У него, кажется, брекеты, — язык, распухший от поцелуев, упёрся на нижний ряд зубов. Ровных. Чон не был у стоматолога лет в двенадцати, когда матушка повела его на очередное обследование для галочки. — Я даже во сне чувствую, как движутся зубы.
Фонтаны пели.
Чонгук молчал.
Юнги продолжал закидывать дно сокровищами для детишек:
— Ему без анестезии лечили кариес, потом удаляли восьмёрки, а теперь ещё и это, — уголок обветренного рта дрогнул. — Думаю, это месть. Причём гадкая такая, некрасивая.
Значит, Мин прекрасно понимал, что с собой делает, и продолжал калечить себя осознанно.
Юнги нравился грубый секс. Он кайфовал, когда его трахали без смазки, и сам брал Чонгука без всякого пробуждения — под его горячими ладонями плавилась кожа, каменели соски и щекотало ноздри. Юнги уворачивался от поцелуев, но оставлял засосы — фиолетовые метки спускались с шеи на позвонки, оставались грыжей и ныли кистой. На лопатках рубела протёртая кожа, колени разбивались в мясо об кафель.
Юнги научил его кончать от удушья с зажатой между губами лимонной долькой.
Чонгук был мягким от ушей до кончиков пальцев: упругие мышцы превращались в желе, затем снова твердели, стоило вспомнить об их существовании. Те же дела обстояли с душой.
Чон не подозревал, что оная у него имеется, пока не становилось невыносимо больно или сказочно хорошо — чаще всего эти два ощущения сплетались и шли друг за другом, как неразлучные сёстры.
— Найду и убью, — Юнги играл в дартс набором кухонный ножей. Тренировался, чтобы точно попасть в голову.
— Обезбол? — Чонгук голышом лежал на диване, прикрытый тонким пледом с прожёнными дырами в хаотичном порядке.
— Не помогает.
Лицо у Юнги всегда было сосредоточенное, грустное и бледное, даже когда он пьяно улыбался или терял контроль в драке. В уголках глаз проступали ранние морщинки, похожие на гусиные лапки, а на лбу красовались шраме постакне, прикрытые рванной чёлкой.
Когда Чонгук смотрел на него, то искал недостатки. Когда находил, заставлял себя не любить их. Когда не получалось, закрывал на них глаза.
— Тебе его не жалко? — спросил Чон, лениво ковыряя заусенцы. — Ну, твою…
— Судьбу? — родственную душу. Всего лишь душу, не судьбу. От этого же так легко отказаться. — Нет, не жалко. Я найду и прикончу его, а потом…
— Вернёшься ко мне? — усмешка разрезала трещинку на губе.
Брызнула кровь.
Чонгук не почувствовал боли.
Кто-то забрал её себе.
Юнги прикусил губу:
— Родственные души только о боли. Я бы хотел, чтобы мы могли разделять все чувства, а не только это дерьмо. Может быть, так мне бы не хотелось, — умереть? — Сделать так, — и сжал нож в ладони.
Лезвие вошло поверх старого шрама.
2
То лето впилось в волосы мёртвой хваткой. Застряло в посветлевшие волоски на руках и обожгло смуглую кожу носа.
Чонгук собрал вещи, сел на утренний автобус, воткнул в уши наушники и уже через пятьдесят три непрочитанных сообщения для Юнги был в соседнем городке. Тётушкина собака встретила его знакомым лаем, а деревья — привычным шелестом бесперебойных крон.
для: частичка меня
привет
ты как?
ты выспался?
чем будешь заниматься?
уже скучаю
Мягкий свет просыпался по дорожке из гравия.
для: частичка меня
надеюсь, не застряну здесь надолго
от: частичка меня
люблб
— Привет! — кто-то помахал ему тонкой рукой из глубины сада.
Первым делом показались резиновые сапоги с лягушками, вторым — соломенная шляпа, под полами которой пряталась широкая улыбка с цветными металлическими скобами.
— Ты похож на ёлочную игрушку, — Чонгук бросил на землю спортивную сумку и кинулся в объятья Хосока, едва не снося его с рук. — Или на диско-шар.
— Спасибо. А ты похож на чёрную тучку, новый имидж? Тебе идёт. Помню, когда…
— Это не комплимент, — перебил его Чон. Если кузена вовремя не затыкать, то он может проговорить до самой зимы.
Они обнимались, пока не затекли руки. Чонгуку то и дело казалось, что в его кармане телефон разрывается, как от землетрясения.
для: частичка меня
мой кузен всё такой же лузер
в этом доме нет нормальной еды
только пюре и каша
тётя теперь помешана на пп, лол
Здесь Чонгук провёл лучшее время в своей жизни. Как любой ребёнок мегаполиса, он находил покой в тихих скромных улочках, в молчании цветных каменных домов с огороженными участками, в саду тётушки и ярких звёздах на небосклоне. Ему ошибочно казалось, что маленькое местечко растит таких же маленьких людей, чья душа не способна на зло.
Он знал, что Юнги вырос на побережье.
Море омывает раны, закаляет, точит камни.
для: частичка меня
тебе бы здесь понравилось
от: частичка меня
почему
для: частичка меня
потому что здесь нравится мне
здесь тихо, спокойно, ласково
я бы всю жизнь прожил в деревне
от: частичка меня
ясно
Хосок разливал по чашкам чай с красными раздавленными ягодками: несколько раз обжёгся о металлическую ручку эмалированного чайника, подул на подушечки пальцев и омыл их холодной водой.
— Ну давай, рассказывай, как ты, — они сидели за круглым столом. — Твоя мама говорила, что ты стал панком. Вижу, не врала.
Братишка пододвинул к Чонгуку миску с конфетами: они старые, извини, мы не едим такое сейчас, сам понимаешь, — и показал на скобы. Ставить брекеты в двадцать с копейками казалось Чонгуку тупым поступком, жить с матерью после провала на сценическом поприще — тем более. Он не осуждал Хосока, нет, просто не поддерживал жизненных решений.
— Я встретил кое-кого, — Чонгук развернул фантик. Конфета напомнила ему цветастый камушек. Камушки напоминали Юнги и его сердце.
— Так рано? — удивился Хосок.
— Ничего не рано, — надулся. — Мне уже шестнадцать.
— Я ему?
Чонгук опустил взгляд:
— Двадцать два. Но он говорит, что я умный для своего возраста. Он вообще против предрассудков, возраст — всего лишь цифра.
— А тюрьма всего лишь комната, — хихикал кузен. — Он хороший? Он о тебе заботится? Он не делает тебе больно?
— Нет, не делает.
Потому что он делает больно кое-кому другому.
Они ходили купаться каждый день, каждый день лениво грелись на солнце, омывались водой из шланга и ели яблоки. Чонгук быстро променял тяжёлые подошвы на сланцы из киоска, городской этикет — на воровство слив, торчащих из-за забора, а мобильный — на посиделки под писк комаров и смех местных ребят.
Чонгука веселил маленький мир. Почти все, кто жил в деревне, оказывались связанными узами родственных душ. Он знали друг другу и друг о друге почти с пелёнок, они не стремились к невысказанному и необузданному. Казалось, что боль для них — это просто звук, мелочь жизни.
Иногда у Чонгука кололо под правым боком. Он думал, что боль — это двигатель. Он считал, что боль — это средство получить желаемое. Боль уязвленной гордости рождает достигаторов, способных затмить солнце. Боль скуки приводит к дружбе. Физическая — к любви, а душевная…
для: частичка меня
привет
как ты? чем занят?
ты мне совсем не пишешь
скучаю
— Ты же знаешь, что родственные души — это исцеление от боли? — спросил его Хосок, когда они перебирали вишню для джема. Гнилые отправлялись в мусорку, покрасивее в рот и только средние прямиком в кастрюлю.
— Родственные души только о боли. Если бы могли разделять все чувства, то я бы думал иначе, — Чонгук наблюдал, как вишнёвый сок стекал по рукам Хосока и отпечатывался на линии жизни.
Там у Юнги был шрам.
— Вселенная не идеальна, но даже в ней есть баланс.
Вчера Чонгук проснулся от невыносимой боли в плече. Кожа горела, как будто его пронзали тысячи игл. В глазах кололо, ладони потели. Татуировка. Без обезбола.
В тот момент он, кажется, немножко стал понимать Юнги, что грезил убийством.
— Ты чувствуешь боль из-за одного человека, и только он способен его вылечить, — продолжал Хосок. Ярко-красные волосы сверкали под лучами полуденного солнца. В деревне таких, как он, считают фриками. — Романтично, правда? Ты болезнь, но в то же время ты и лекарство.
— Тебя кто-нибудь лечил?
— Меня лечит свежий воздух и тишина. Тебя, как видишь, тоже.
И что это значит?
для: частичка меня
и что это значит?
почему ты игноришь?
какого хрена, Юнги?
для: частичка меня
я скучаю
пожалуйста, напиши мне
для: частичка меня
ты что, сидишь в тюрьме за убийство?
всё-таки нашёл его?
для: частичка меня
где ты?
для: частичка меня
ты жив
?
для: Тварь
Привет. Ты меня не знаешь, но я о тебе знаю достаточно. Ты мерзкая гнилая душонка, и я пишу тебе, чтобы сказать это. Надеюсь, что у тебя отсохнет член. Чонгук приехал в кошмарном состоянии от тебя. Ты сделал это с ним.
от: Тварь
чё ты несёшь ты кто
для: Тварь
На нём не было живого места. Что ты с ним сделал? Почему он весь в синяках? Какого чёрта ты вообще ошиваешься с шестнадцатилеткой?
от: Тварь
ему 16?
для: Тварь
Если ты появишься рядом с ним ещё раз, то я клянусь, что в лучшем случае ты закончишь в тюрьме, в худшем — в могиле. Где ты хочешь быть, решай сам. Удачи.
3
Юнги приехал за ним в конце недели. Ну, как приехал… забрал на автобусной остановке, когда Чонгук дозвонился до него раза с пятнадцатого и начал угрожать самоубийством, если тот не появится.
Он не был уверен, что манипуляция сработает, но всё обернулось лучше, чем можно представить.
Через пару часов и одной разбитой банки джема Юнги стоял перед ним. Помятый, в футболке не первой свежести. Чонгук хотел познакомить его с тётей, Юнги предусмотрительно отказался, взял в руки сумку с вещами и закинул её на худое плечо.
На шее у него красовался засос. Он даже не пытался скрываться.
Они расстались к концу дороги.
4
Розовые очки всегда бьются стёклами внутрь.
Чонгук не знал, что душа может болеть так сильно. Так, что отдаёт физической болью, как будто тебя били толпой ногами, а после добрый доктор перешивал тебе лицо ржавой хирургической иглой.
Он зашёл в инстаграм впервые за лето и доброе приложение подсунуло ему рекомендации на основе понравившихся друзьям публикаций. Жопы, бёдра, пупки, синяки на ключицах, жопы, жопы, щиколотки, блядские псевдоотсосы, жопы, жопы, жопы, бляди, бляди, бляди. Панкушная херота. Жопы. Отметки из бара. Жопы. Татуировки. Жопы.
Красноволосые шмары с невысохшей спермой на губах-сердечках.
— То есть пока я написывал тебе, — за окном проносились деревеньки, — ты со спокойной душой изменял мне?
— Чё?
— Это, — Чонгук протянул свой телефон, — твои лайки. У меня вся лента в твоём дерьме.
— Я всегда такое лайкал, не неси чепухи. Какого хрена ты начинаешь разговор с предъяв, когда мы не виделись почти месяц? Успокойся, — у Чонгука дрожали губы. — Успокойся. Мы даже не встречаемся, чтобы ты мне так мозги делал, ок?
Что-то в нём изменилось.
Юнги был болью. Он не был разрушением.
— Что с тобой? Почему ты так поступаешь?
— А что с тобой?
Телефон оказался под подошвой, как будто бездушная машина была виновата во всех бедах, а не сидевший перед ним Мин. Он не извинился, но Чонгук его простил.
В конце концов, он всегда был мягким.
Они сошли на конечной. Там же и сошлись снова.
5
Если резать один и тот же шрам, то он рано или поздно станет рубцом. Тонкая белая полоска, похожая на нить, разойдется по коже, напоминая овраг и застынет алым следом из соединительной ткани. Место потеряет чувствительность, хоть кипятком обливай — ни одного нервного импульса.
Примерно то же случается и с Чонгуком.
Он ничего не чувствует, когда Юнги на его глазах целуется с их новым общим знакомым — хотя сначала он даже радуется, что у них появляется кто-то общий. Ничего не чувствует, когда они после этого инцидента не разговаривают несколько дней. Не чувствует, когда мирятся и ломают нахрен диван в процессе. Не чувствует, когда Юнги с пьяной злости швыряет в него стакан, потому что Чонгук не дал ему биться головой об стену. Не чувствует, когда мама спрашивает, почему Чон всё больше и больше пропадает на улице. Не чувствует, когда по голове стекает кровь, ведь Юнги всё-таки попадает метким броском в висок. Не чувствует, когда сам впервые трахается с кем-то, кто не Юнги. Не чувствует ничего, когда заваливает экзамены. Не чувствует, когда напивается до блевоты. Не чувствует, когда Юнги плачет у него на коленях: когда уйдёшь от меня, Чонгук? Брось меня, брось. Я жалкий, я не нужен тебе. Я причиняю тебе боль. Брось. Уйди.
Отталкивает снова и снова.
— Ладно, — соглашается Чонгук. Похудевший на десять кило, заработавший язву и наколовший штук двадцать партаков.
Оказалось, что это так… просто?
Выйдя на улицу, он видит, как собирается дождь. Тучи на небе набухают, и, кажется, мама объявила его в розыск, потому что он не появлялся дома несколько недель. Да, нужно будет скататься в полицию. В поликлинику — проверить венеричку. В деревню — полечить нервы.
Он закуривает.
И вдруг что-то чувствует.
Боль.
Яркая, ясная, как оргазм. Как поющий фонтан с ротавирусной инфекцией в технической воде.
Его соулмейт ударился локтём.
6
Намджун высокий и неуклюжий. Он немного похож на медведя. Когда он улыбается, у него на щеках появляются ямочки, а глаза превращаются в щёлочки. Он скрывает бритый затылок под шапкой и не признаётся, что побрился на спор.
Сердце его не принимает и не отталкивает, но скрипит с таким противным звуком, что закладывает уши, как от гитарного воя. Чонгук уже года два не тусуется с панками, но до сих пор не переносит ложных нот, цветных волос, тяжёлой поступи и пьяных визгов. Он до сих пор играет в баскетбол, курит и ездит зайцем есть лапшу — некоторых привычек не поменяешь, потому что они становятся частью твоей личности. Чонгук не против.
Намджун делится с ним конспектами, накладывает в его кунжутный лист побольше мяса, спрашивает о делах и учтиво молчит, когда Чонгук говорит. Намджун мечтает о Лос Анджелесе и его светлых днём и ночью улицах, полных бомжей и грязи.
После Юнги Чонгук влюблялся ещё раз двенадцать. Всегда в мудаков. Но те, по крайней мере, имели мужество закончить всё без лишних драм и слёз. И без лобковых вшей. И без полного, блядь, ахуя. Сильно Чонгук влюбляется как раз в тринадцатый раз — число несчастливое, несчастное — и сразу в Намджуна. У него подпиленные ногти, чистая обувь, нет инстаграма. И нахрен ему сдался Лос Анджелес? Его там сожрут в первую же минуту.
Заклюют свои и чужие, как индюка.
Они много разговаривают. Пьют в общих компаниях, когда позволяет случай и родные ДНД-шники отпускают Намджуна в большой мир.
У Намджуна, кажется, нет красных флагов. Кроме одного. Красный флаг зовут Ким Тэхён.
Ким Тэхён — мудак с большой буквы М.
— … а ещё у него классный член, — говорит Ким Тэхён, развалившись на лавочке в университетской столовой. Его длинные ноги в начищенных туфлях занимают всё сидение.
— Ты проверял? — Чонгуку приходится ютиться на стуле, оклеенным жвачкой и соплями.
— Да ты посмотри на него, — он убирает ноги, когда Намджун возвращается с горкой еды на подносе, — у такой малютки не может быть плохого члена. Я прав? Садись, — и Намджун садится на подготовленное место. — Хочу тебя связать, Джунни, отвезти за город, переломать тебе ноги, трахнуть и запереть в бункере. Как тебе такая идея на выходных? Поедешь? — Намджун не обращает внимания на пошлые шутки.
Он позволяет украсть со своей тарелки банановый пудинг, обвести себя взглядом и окутать волной бреда вслух.
Вообще-то, поделился он как-то с Чонгуком, Тэхён очень стеснительный малый. Его обижали в школе, поэтому он решил, что станет плейбоем, когда сбежит из своей деревни. Кстати, о членах он любит говорить, потому что собственный не вырос. Не гляди на меня так, мы с детства знакомы и тысячу раз мылись в одной бане.
Чонгук думает, что это забавно: жизнь меняется и жизнь многогранна.
Ещё вчера Чонгук сидел в задрипанном баре со своим дружком-наркоманом, который, возможно, уже подох, а сегодня покоряет академические вершины. Три дня назад его кузен снимался в ситкоме, позавчера в порнушке, вчера снова жил с мамой, а сегодня перебрался в мегаполис и варит кофе в Бизнес Бэе. Час назад Тэхёна обливали мочой за странную улыбку, секунду назад он уже высокий красавчик с чернильными лилиями на плече.
А Намджун…
— Когда я был в школе, то… ну, не знаю, был обычным, как и все, вроде, — и на том все рассказы заканчиваются.
Намджун не пускает его в свою жизнь. Держит на пороге. Оберегает очаг от ветра.
Они ходят по музеям, кинотеатрам, экскурсиям. Они — это Намджун, Чонгук, его ненужная любовь и Ким Тэхён. Ким Тэхён швыряется поп-корном во всех, кто разговаривает во время сеанса, ругается с экскурсоводом о датах и думает, что Мона Лиза «просто баба без бровей». В чём-то он прав, но в основном, конечно, нет. Ким Тэхён брезгливый, осторожный.
Он обжигает, но никогда не обжигается. Всегда касается, никогда не позволяет касаться. Всегда говорит, никогда не слушает.
Не делится сигаретами. Протирает горлышко бутылки прежде чем отпить. Носит поддельные ролексы и костюмы с иголочки.
Чонгуку интересно, кто же его разбил.
7
Снег валит, когда они садятся в автобус большой компашкой. Хосок обнимается с рюкзаком, набитым свекольными чипсами и солёным миндалём для матушки; Намджун затыкается наушниками и уходит в чтение; Тэхён лежит не его плече, лениво гладя шёрточки рождественского свитера. Чонгук сидит напротив них рядом с кузеном, и они разговаривают ни о чём и обо всём сразу всю дорогу.
Намджун поднял взгляд с книги два раза: первый, когда Тэхён заснул, чтобы поправить его голову; второй — когда Тэхён проснулся, чтобы сказать, что Тэхён храпит, как слон. «От тебя заразился. И ты неудобный, Джунни, где твои жирочки?» — бурчит в ответ Ким и хитро смотрит на Чонгука.
Чонгук не понимает почему.
В щеке у него колет, как от ворса, и ломит шею.
Дом встречает их тишиной и не самой красивой попойкой, которой они эту тишину убивают. Тётушка суетится и готовит лапшу, роняет постоянно кастрюли и плошки.
— Давай помогу, — смеётся Хосок, заправив красную чёлку ободком. — Я уже спец в этом. Могу хоть собственную лапшичную открыть.
— Ага, и нарожать пятерых деток с таким подходом, мамочка, — передразнивает его Тэхён, за что получает по носу щелбан. Чонгуку в ноздрю залетает перец. Он чихает до слёз, пока приступ щекотки не заканчивается.
— Хватит на баскетбольную команду или чтобы отпинать тебя за углом, — пар клубится под потолком и звенит на елочных игрушках.
Намджун возится с радио: откопал где-то паяльник, теперь нагревает микросхемы, закручивает гайки, болты, напевает под нос что-то. Чонгук этой песни не знает, у него на пальце изолента на манер кольца намотана. У Намджуна тоже, чтобы не обжёгся — он подсмотрел этот метод у отца, сказал Тэхён, его отец самый рукастый мужик на свете, я б ему дал.
— Зато он тебе не даст, — бубнит под нос Ким.
— В отличие от твоей мамаши.
— Я передам ей это, можешь не приходить за печеньем к нам больше.
— Эй, — Тэхён наваливается на него со спины.
— Эй, — повторяет Намджун и выдыхает со смехом.
Кажется, так выглядит нежность.
Ким Тэхён шутит невпопад, смеётся тоже. Он не знает, когда нужно промолчать. Не знает, как здороваться и первым заводить разговор так, чтобы он не был обидным. Не знает, куда деть руки, когда сидишь без дела. Не знает, как смотреть в глаза. Над ним точно издевались в школе — Намджун не врал.
Попойка правда некрасивая, хоть и смешная. Тэхён роняет лапшу на бежевые брюки, Хосок пытается перепить собственную мать, тётушка же предлагает Тэхёну надеть старые пижамные штаны Хосока с единорогами. Чонгук греет руки о кружку с глинтвейном и тихо пьянеет: кусает губы, хочет голову разбить о лёд — так каждый раз, когда напивается, но он привык. Мин Юнги в нём будет сидеть и болеть долго. Наверное, всю жизнь.
— Кажется, я перепил, — признаётся Намджун между смехом и музыкой. — Я совсем не умею пить.
— Да, я тоже, — шепчет Чонгук. — Выйдем?
Снег колет щёки. Немая ночь спустилась на крошечный город, и Чонгук думает, что они тоже крошечные с Намджуном, хотя в Намджуне два местра росту и килограммов сто десять, наверное, мяса.
— Чимину бы здесь понравилось, — Намджун садится на хлипкую, промёрзшую лавочку.
— Почему? — Чон впервые слышит это имя. Чимин. Миленькое, нежное. Не для губ Намджуна, нет.
— Потому что здесь нравится мне. Здесь тихо, спокойно, ласково, — клубки пара вылетают из губ Намджуна.
Чонгуку так сильно хочется его поцеловать.
— У тебя болит что-нибудь? — спрашивает тихо Чон, подпирая плечом чужое плечо. Ему тепло, а завтра будет холодно. Ему хорошо, а завтра будет стыдно. Жизнь меняется, только боль остаётся перманентной.
— Иногда — да, как у всех.
— Хочешь я тебя вылечу?
И целует.
Целует. Целует. Целует.
Отвратительная пьянка.
для: Мин
приезжай
приезжай приезжай забери меня отсюда
я облажался ок мне нужно чтобы ты приехал и забрал меня
от: Мин
ты кто
для: Мин
это чонгук
просто забери меня потом всё расскажу
умоляю забери
Намджун его не отталкивает.
Он делает всё хуже. Он целует в ответ, а после заходит домой и раскладывает пасьянс с Тэхёном.
от: Мин
эм
для: Мин
существует миллион способов убить человека
ты и твой нож выбрал самый гуманный
приезжай я познакомлю тебя с твоим соулмейтом
только приезжай
люблб
8
Кровь. Кишки. Мясо.
Если ты не способен написать «люблю» без опечаток, то ты никого и ничего не любишь. Чонгук не спит той ночью и ждёт до позднего рассвета, пока калитка наконец-то не хлопает.
Юнги… жив-здоров. На щеках румянец от мороза и быстрой езды. Он снимает мотоциклетный шлем, и Чонгук не узнаёт его спросонок: слишком здоровым стал, спокойным. Привёз конфет, сигарет и самого себя.
— А нож где? — хохочет Чон, пуская его на порог и сам не понимая, зачем написал в истерике.
Захотелось показать Мину ту красноволосую блядину, которая разрушила их отношения одним лайком в инстаграме, лично. Захотелось показать, что лечения нет. Есть только боль. Захотелось отомстить. Захотелось посмотреть на чужую драму, чтобы забыть свою.
— Какой нахрен нож? — разувается Юнги. Носки целые. Даже чистые. — Я пролежал в рехабе полтора года и, вообще-то, приехал извиниться. Я был не прав. Я вёл себя, как говно. Прости.
Существует миллион способов убить человека.
Мин и его нож — гуманный, Мин и его «прости» через несколько лет — самый бездушный из всех.