Work Text:
'Cause this is where
I wanna be
Where it's so sweet
And heavenly
Они уезжают рано утром, но обсуждают это ещё вечером, когда скрип кроссовок и смех в зале меняется на тишину. В ней нет ничего плохого, но Джексон выглядит уставшим. Не так, как Югём, лежащий на полу и отказывающийся двигаться, даже если двигаться ему нужно в сторону дома. Уставшим не от шума (главный его источник - Бэм) и танцевальной практики. Уставшим… в целом. Это тоска, которая прячется где-то в его глазах, пока Джексон смеётся над собственной нелепой ошибкой.
Джинён знает: у него в голове полный бардак. Это состояние перед бурей, и тучи сгущаются, бесконечно сменяя друг друга и темнея, но дождь так и не пойдёт. Потому что некогда, потому что Джексону Вану надо выдохнуть, вдохнуть и от одних дел бежать к другим делам, от одной работы - к другой, от дурацких шуток и выверенных движений к телефонным разговорам и согласованию расписания на недели и месяцы. Никто из них не сидит без дела, но Джинён знает: Джексон слишком много на себя берет. Поэтому, если быть честными, они даже не совсем это обсуждают. Джинён просто ставит его перед фактом.
— Маленькое Ван Ге Пак Ге путешествие.
Тоска сменяется заинтересованностью, в глазах маленькие искорки разгораются, и Джинён не может отвести взгляд. А потом Джексон издаёт совершенно непонятный (и слишком громкий для полупустого зала) звук. Югём на полу дёргается (хёёён, за что?). Джексон игнорирует его, потому что у него в голове рождается какая-то Мысль (совершенно дурацкая и нелепая, а значит высказать её надо обязательно). Джинён игнорирует его, потому что Джексон улыбается. И делает вид, что убирает прядь волос за ухо.
— Джинён-а, это свидание?
Хочется ответить простым и уверенным “да”. Посмотреть, как меняется лицо напротив, сделать ещё шаг вперёд и-
Но в комнате Югём, снаружи Бэм кричит, что зал закроют вместе с ними, и на самом деле для этого сейчас не время и место. Джинён не уверен, что в их жизни среди бесконечных задач и дел когда-нибудь вообще найдутся эти место и время. И найдётся ли в нем самом смелость.
Смелость в его жизни, как и многое другое, была связана с Джексоном. С тем, как он цепляется пальцами за его рукав на аттракционах. С тем, как он забивается в угол дивана, когда Джебом находит на другом конце комнаты огромного жука. С тем, как он говорит накануне читки сценария: “Джинённи, ты сможешь”.
Джинён может быть смелым и победить высоту. Джинён может быть смелым и победить всех жуков на планете. Джинён может быть смелым, потому что в него верят. Как быть смелым, когда Джексон на мгновение сжимает его ладонь в своей в знак благодарности, он не имеет ни малейшего понятия.
***
Они уезжают рано утром. Джинён за рулём, и Джексон ненадолго засыпает после двадцати минут нескончаемого потока слов.
Они уезжают, и Джинён думает об этом как о побеге. У них практически нет вещей с собой, никакого чёткого плана, и ехать всего часа два за город. Они в той же точке, даже не в другой стране, и у них совсем мало времени.
Мороженое в магазинчике по пути, очки Джексона с яркими линзами, тёплый воздух через открытое окно. В этом столько пьянящей свободы, что на мгновение кажется, что они и правда сбежали. Джинён думает о бесконечной дороге, штате Калифорния и машине с откидным верхом. Картинка из кино, волосы в беспорядке из-за ветра, его рука на бедре Джексона. В этом ведь нет ничего необычного, ситуация из ряда классических.
Джебом звонит, напоминает про расписание (у нас через 2 дня съемки, если вы не забыли), просит не ставить телефон на беззвучный и быть на связи. Джексон слушает внимательно и обещает, что никаких задержек, опозданий и проблем не будет. Джинён думает: Югём разболтал все Джейби. Джинён думает: Югём об этом пожалеет. И выключает телефон вообще.
Это маленький домик в два этажа, тропинка к озеру и шелест деревьев. Это не принадлежит никому из них, но Джинёну кажется, что жить вот так, выбравшись из шума и внимательных глаз большого города, было бы приятно. Это не принадлежит никому из них, но Джексон падает в траву во дворе сразу же. Улыбается.
— Как тут здорово, Джинён-а.
Во всем вокруг так много солнца, что Джинёну хочется отобрать очки и спрятаться за ними. Но он смотрит, и запоздало приходит осознание: они одни. Они одни, и никто не осудит, если Джинён просто себя отпустит. Он может сказать: пожалуйста, будь к себе добрее. Он может сказать: пожалуйста, люби себя больше.
Сесть рядом, заглянуть в глаза.
Сын-а.
Мягко и совсем тихо, хотя никто их не услышит.
Сын-а. Я хочу тебя поцеловать.
Поймать солнце на чужих губах и случайно порезаться травой. Но Джинён смотрит. И Джексон ловит его взгляд.
— Думаю, сколько жуков ты принесёшь в дом.
***
— Это вообще-то было жестоко.
Джексон дуется несколько секунд, пока не попадает внутрь. Там комнаты и громкие шаги в пустых помещениях. Он исследует и преграждает путь на второй этаж.
— Если ты приготовишь ужин, я покажу тебе кое-что потрясающее.
— Тебе не кажется, что это не совсем равноценный обмен, если учесть, что ты это кое-что просто нашёл?
— Я нашёл кое-что и усовершенствовал. К тому же, если готовить буду я, то показывать будет точно нечего. Мы будем голодные, грустные и, вероятно, придётся оплачивать ремонт. А теперь пойдём к озеру.
Они идут, Джексон держит его за руку. И в этом тоже нет ничего необычного.
***
С улицы их прогоняет ливень. Джексон много смеётся. Джексон много говорит и поскальзывается на траве. Они готовят вместе, смотрят дурацкое шоу, пока ужинают. Это ничем не отличается от того, что было у них всегда. Вечера в квартире Джексона, вечера в квартире Джинёна, марафон “Железного человека” и диалоги в темноте.
Всё то же самое, но тёплое и мягкое разливается внутри. Джинён думает: на вкус как сахарная вата. И пальцами скользит по чужим волосам.
Доступ на второй этаж открывается, когда за окном совсем темнеет. Джексон выглядит довольным, будто ему пять, и скоро настанет время распаковывать рождественские подарки.
— Глаза откроешь, когда я скажу.
И Джинён слушает. Его опять ведут горячие руки, и от этого ни одной связной мысли в голове.
Первое, что он видит - тёмные очертания комнаты. Второе - улыбку напротив. А потом его взгляд цепляется за слабое свечение. На потолке россыпь звёзд. Это нелепо, это пластиковые звезды на двустороннем скотче, подушки и одеяла на полу (так вот твоё “усовершенствовал”, да?). В этом нет ничего особенного, но в глазах напротив столько радости. А в Джинёне столько любви. И он смеётся, смеётся, пока не обнаруживает себя среди всего этого беспорядка на полу. У них есть настоящее небо, с настоящими звёздами там, за стенами дома, но здесь. Здесь они соприкасаются руками, и больше выходить за пределы комнаты не хочется никогда.
Где-то среди светящихся звёзд, в темноте потолка, вероятно, существует вселенная, где Джинён и Джексон никогда не встретились. Там Джексон занимается фехтованием, поступает в Стэнфорд и живёт другую, но (Джинён в этом уверен) всё ещё успешную жизнь. Они не обижаются из-за пустяков, они не дебютируют вместе. Джексон не путает слова (и Джинёну не нужно его поправлять), Джексон не пытается его поцеловать на камеру (и Джинёну не нужно отворачиваться). Джексон не звонит ему ночью из других стран (Джинён-а, прости, что так поздно), Джексон не приезжает к нему прямо из аэропорта (Джинён-а, можно я останусь). Джинён не смеётся так, что болит живот и даже не хочется прятать улыбку за ладонью (и Джексон не смотрит на него). Джинён не смотрит в ответ.
Там, где они кидаются подушками в номере отеля, там, где они пьют вино в баре, зная, что утром некуда спешить, там, где они сбегают в маленький домик, чтобы смотреть на пластиковые звезды - пустота. Огромная чёрная дыра даже по масштабам вселенной.
Просто потому, что Джексон Ван не появился у дверей агентства, когда ему было семнадцать.
Это абсолютная глупость, череда больших и маленьких решений, и Джинёну по-настоящему страшно думать о том, что, попытайся он коснуться пальцами чужой ладони, поймает лишь пыль.
Но он ловит рукав Джексона, и внезапно так хочется сказать это всё вслух. Про звёзды и случайные встречи. Что Джинёну нравится смеяться вот так, что Джинёну нравится, как звучит сонный голос Джексона на той стороне фейстайма, что Джинёну нравится, как Джексон, взъерошенный, но счастливый, варит утром кофе у него на кухне.
Что Джинёну вообще-то нравится Джексон.
— Сын-а.
Ничего больше, только имя и пауза после. Но Джексон смотрит на него, скользит взглядом по лицу.
— Сынни.
Им возвращаться через полтора (если они не хотят провести часы перед съёмками в дороге) или через два (если они решат игнорировать весь мир до последнего) дня. Работа, сон по несколько часов, у Джексона рейс в Китай через неделю, и потом останутся только пятиминутные видеозвонки (иначе Джексон уснёт прямо во время разговора в самой неудобной позе из существующих) и дурацкие эмодзи в чате.
И всё по кругу. Бегства, возвращения, объятия на пороге квартиры, ночная свежесть с улицы, принесённая в карманах куртки, нежелание отпускать. Желание рассказать. Показать. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю-
— Мне кажется, я тебя сейчас поцелую, — то ли утверждает, то ли спрашивает вдруг Джексон. И не двигается ни на миллиметр.
Джинён знает: у него в голове полный бардак. Те же мысли беспорядочно сменяют друг друга. Они почти половину жизни провели рядом. Они коллеги, они друзья. Ответственность перед группой, ответственность перед агентством. Если всё пойдёт не так. Если всё сломается. Джинён думает: к чёрту. Джинён думает: он слишком много на себя берёт. Сейчас нет камер, направленных на него и ждущих сенсацию. Сейчас нет работы. Есть только эта комната и невыносимое желание коснуться чужих губ.
Он садится так резко, что Джексон вздрагивает и, кажется, вообще перестаёт дышать, когда Джинён наклоняется ближе.
— Я тебя точно сейчас поцелую.
Они двигаются одновременно, сталкиваются носами, и Джинён смеётся прежде, чем целует в уголок губ. Лёгкое касание - одно, другое. Пальцы Джексона на его шее. Движение по волосам на затылке. Джексон тянется к его губам. Снова, снова, снова и снова. Всё это не может происходить в реальности. Ни громкий выдох в тишине комнаты, ни руки скользящие по его спине ниже. Джинён чувствует себя ужасно жадным, и это знакомо, это не новое, но Джексон совершенно не помогает, когда шепчет:
— Я столько раз хотел тебя поцеловать, ты даже не представляешь.
Джинён бы обязательно посмеялся, но он правда не представляет. Он же понятия не имел. Это же Джексон. Его носят на руках, он сидит на чужих коленях, целует их всех в щеки. Он любит внимание, касания, любит всех вокруг. Это же просто Джексон, в конце концов.
В его голове почти кадры плёнки: Джексон осторожно переплетает свои пальцы с его. Джексон смеётся (это высокий, очень громкий звук) и отводит взгляд. Джексон смотрит на него с другой стороны сцены во время концерта, и воздух вокруг наэлектризованный и густой.
Джинён целует, целует, целует, будто это единственное, что когда-либо требовалось ему в жизни. И когда руки Джексона сжимают его ягодицы, когда он тянет Джинёна к себе ближе, внутри вдруг рождается почти невыносимое желание его укусить. Настолько неожиданное и сильное, что это сбивает с толку, и Джинён застывает, ошарашенно вглядываясь в лицо напротив, пытаясь найти там какой-нибудь внятный ответ на вопрос, который не был задан. Он хочет что?
Джексон воспринимает это как-то по-своему: убирает руки и испуганно скользит взглядом по его лицу.
— Прости. Мне стоило спросить, я так потерялся, я...
Джинён не двигается буквально пару секунд, а потом падает обратно на подушки и смеётся, смеётся, смеётся, будто в его жизни никогда не происходило ничего смешнее.
Так было всегда: суперспособность Джексона Вана - заставить Пак Джинёна смеяться. Звёзды на потолке - крошечные зелёные огоньки, и в этом тоже есть что-то особенное, что-то от их судьбоносной, предопределённой июльской встречи. Может, никогда зелёный цвет не стал бы чем-то большим: остался бы цветом травы, цветом карандаша из школьного пенала, цветом битого стекла на дороге. А теперь перед ними множество маленьких зелёных звёздочек, и это почти то же самое, что на концерте, когда ревет толпа, и дышится тяжело (из-за нагрузки и танцев), но так легко и свободно (потому что они здесь, потому что они смогли, потому что их любят, потому что Джексон держит его за руку, пока он говорит с фанатами на английском, потому что впереди ещё множество выходов на сцену).
Джексон все ещё выглядит потерянным и нелепо хмурится, и Джинён чувствует, как внутри него растекается нежность. Она заполняет его до краёв, и не остаётся ничего кроме безграничного чувства любви. Джинён улыбается и подпирает щеку ладонью:
— А вы, значит, у нас джентльмен?
В глазах у него плещется что-то по-лисьи хитрое, и Джексон как-то сразу успокаивается и совсем лениво пинает его по ноге:
— Я подумал, что это немного... слишком. И что тебе это не понравилось.
— Как будто это первый раз, когда твои руки оказываются на моей заднице.
Он получает подушкой по лицу, и это уже немного больнее.
— Пак Джинён! Это не то же самое! И вообще кто бы говорил!
Может, он даже это заслужил.
— Защищаться не буду, — отвечает Джинён. Он вглядывается в потолок, и вдруг добавляет:
— Я вообще-то хотел тебя укусить.
Он даже не уверен, что действительно сказал это вслух, но лицо все равно обдаёт жаром. Какая глупость. Он хотел бы сказать что-то значимое и важное. Как здорово, что мы встретились. Что если бы мы никогда не стали друзьями. Что если бы ты никогда не приехал в Корею. Что если бы. Какая глупость.
— Извини-
— Джинён-а.
Джексон находит его ладонь и переплетает пальцы, как множество раз до этого, но совершенно по-новому. Наверное, это его способ сказать «всё в порядке». Наверное, это его способ сказать «я всё понимаю».
— Мы такие глупые, — шепчет Джексон. И смеётся, сжимает чужую ладонь сильнее. В его глазах отражаются пластиковые звезды, и Джинёну очень хочется сделать снимок, но камера и телефон остались где-то на первом этаже.
— Приятно, что ты это признаешь.
Джексон вдруг целует его в щеку и в ту же секунду оказывается на ногах.
— Мы не помыли посуду.
— Камень-ножницы-бумага?
Джексон прижимает ладонь к сердцу:
— Я приму эту страшную участь. Если ты, конечно, сходишь со мной на ужин в следующие выходные.
— Ты хочешь, чтобы я отплатил тебе за мытье посуды свиданием?
— Могу позвать Бэма.
Он получает подушкой по лицу, и Джинёну даже нисколько не стыдно. Джексон снова смеётся. Джексон смеётся, и злиться на него не получается даже в шутку. Где-то среди светящихся звёзд, в темноте потолка, вероятно, существует вселенная, где Джинён и Джексон никогда не встретились. Она появилась совсем просто: их пути так и не пересеклись. Не было вечерних разговоров и тёплых объятий. Скрипа кроссовок в зале, ошибок в студии во время записи альбома. Не было других стран и номеров в отелях. Коко не уничтожила цветок Джексона. Он не пошёл есть мясо с Бэмом. Джинён не смеялся над каждой глупой шуткой. Джексон не держал его за руку.
Не было пластиковых звёзд.
Где-то, наверное, существует вселенная, но сейчас они здесь. И Джинён встаёт на стул, отрывает крошечную звезду с потолка и прячет её в карман.