Work Text:
Первые шаги давались каким-то Сизифовым трудом. Эрих плелся по мостовой словно пьяный. Ноги отчаянно сопротивлялись, переплетаясь, и только сознание было острым, как нож. И все же он даже не был уверен в том, что идет вперед, а не топчется неуклюже на месте, выплясывая, как марионетка. Однако по меньшей мере хотя бы земля ощущалась твердо, а дуновение ветра в лицо заставляло глаза привычно щуриться.
Впереди, насколько хватает глаз, раскинулась Атлантика и волны ее лениво лизали кранцы на причале. Причал Сен-Назара! Огромные, упирающиеся в облака бетонные бункеры, в недрах которых кроются убежища подводных лодок и обслуживающих гавань судов. И вот Эрих уже не ковылял вдоль дороги, ведущей к побережью, он уверенно шел, руководствуясь отпечатавшейся на подкорке привычкой. Подумать только, немногим более, чем шестьдесят лет назад, здесь, под бетонными сводами, он инспектировал и докладывал, составлял отчеты и давал указания, встречал и провожал, измерял, учил, распределял... Сен-Назар. В гавани не осталось и следа от былой разрухи, пропахшей ядовитыми парами краски и сварочных работ, парадоксально уживавшейся в то время с грубой дисциплиной развернувшегося на берегах Атлантики немецкого военного лагеря.
Теперь вместо металлического мусора в грязи – зелёные поляны, вместо зияющих окон разбомбленных домов – лофты со слепящими неоновыми вывесками. Цветок жизни пророс сквозь ржу войны.
Один бункер, словно грозный назидатель ушедшей эпохи, навис над мирной жизнью толщей бетонного покрытия.
Кругом в воздухе висела дьявольская тишина, нарушаемая лишь подвыванием ветра в толстых бетонных стенах и шумом прибоя. Мощенная гладким камнем дорога привела ко входу в бетонную пещеру. На мгновение Топп замер на пороге, наблюдая: лучи заходящего солнца, щедро разлившие кипящее золото по песочной набережной, легли неровной игрой на черной воде лодочного бокса. Блок-посты, неприступные железные ворота и заборы, увитые, как лозой, колючей проволокой ушли в историю, оставаясь живой воспроизводимой действительностью лишь только в памяти Топпа. Сейчас вход в бункер и выход из него ничто не преграждает и Эрих, согнувшись в плечах, побрел по периметру резервуара. Было время, когда при приближении к бункеру он машинально расслаблял челюсть и прищуривал глаза – не оглохнуть от повизгивающего рева электропилы, не обжечься искрами сварки. Никакой из этих звуков не сотрясает трехкратным эхом бетонные стены, но привычка неизлечима и Топп в самом деле щурится и приоткрывает рот.
Неизлечима и мучительная тоска в груди, подающая голос всякий раз, когда напоминания о прошлом – и самые скромные, и самые вопиющие – вонзаются во все пять чувств беспощадным лезвием времени. Времени, утекшего с тех пор, как его навсегда покинул Энгельберт.
«Шестьдесят лет, Эрих, – шевелит губами Топп себе под нос, – шестьдесят».
Непрошеная слеза, обжигая, скатывается по морщинистой щеке к подбородку.
Он не из тех, кто мирится с судьбой, покорно опуская седую голову перед бегом времени. Нет, Топп принял факел памяти из сотрясающейся в предсмертной судороге руки лучшего друга и несет его до конца, наравне со своим.
Шестьдесят лет без тебя, Эндрасс, но сколько же еще?
Солнце совсем склонилось к закату, полоская косые лучи в обманчиво тихо колышущейся Атлантике – пейзаж, достойный кисти мариниста, был заметен и из сводчатого тоннеля лодочного бокса.
Выглянув из-под козырька бетонного навеса, Топп перевел взгляд с морских просторов на пирс, отстоящий от гавани. По обеим сторонам от него болтались новенькие прогулочные лодки и яхты с глянцевыми белоснежными боками. Ах, эта мода на все яркое, светлое и блестящее – никакой коррозии, никаких вшей, никакой колонии ракушек. Это привилегия эпохи мира на истерзанной земле.
Проделав путь до пирса, Эрих почувствовал накатывающую усталость. Он все-таки был давно не молод и силы быстро оставляли его, не позволяя насладиться всем тем, чем он, пускай с едкой горечью, но все же больше с приятными воспоминаниями старался наполнить свои дни на пенсии.
Топп, взявшись за перила лестницы, уходящей в воду, сел прямо на асфальтированный краешек пирса и устремил взгляд на Атлантику. Подошв его туфлей едва касались прибывающие волны и он смотрел, смотрел неотрывно на угасающий день. Смотрел на юго-запад, туда, где среди разверзающихся волн высятся скалы Азорских островов.
Соленый морской воздух ударил в нос с новой силой, когда Эрих, прислонившись к перилам, затянул глухим голосом:
«Unsere beiden Schatten sahen wie einer aus.
Dass wir lieb uns hatten,
das sah man gleich daraus.
Und alle Leute soll'n es sehen.
Wenn wir bei der Laterne stehen»
С новой силой груз глубокой печали опустился на согбенные плечи. Да, он уже совсем не молод – рухлядь, история – и давно не бреет соломенного цвета бороды – редкая, она пробивается на подбородке сединой, словно покрытая морской солью.
«О рок, если ты любишь нас, позволь нам выйти из горнила войны вместе. Но если ты хочешь быть милосердным, позволь мне уйти первым», – эти слова не смыла волна времени. Топп даже вспомнит покрывшееся на мгновение патиной горечи лицо Эндрасса. Берти. Он не любил драматизировать, никогда. Но эти слова были живым отпечатком его терзаний. Такие же раздирали душу Эриха.
Слова частоты «радио Белграда» любимой песни фронтовиков, проникали в самое сердце, как и в годы войны, резонируя с воспоминаниями:
«Und sollte mir ein Leid geschehen,
Wer wird bei der Laterne steh'n
Mit Dir, Lili Marleen?»
Вдруг море потянуло Топпа. Необъяснимый клич бьющихся о причал волн отозвался в сознании, во всем теле. В кончиках пальцев закололо, Эрих вдохнул полной грудью, ничто вокруг не казалось таким ласковым, чарующим, ждущим, чающим, любимым, как позвавший его океан.
Не успел Эрих коснуться рукой глади воды, как сзади послышался голос.
– Подожди, не сейчас...
Топп замер. Остолбенел, как деревянная кукла, выставленная у ёлки на Рождество. Он хотел крикнуть, но не мог вымолвить и слова, дряная кость застряла в его пересохшем горле. Он развернулся резко, ухватился за перила, вскочил на ноги, будто и не исполнялось ему никогда девяносто одного года.
Этот голос он не мог спутать ни с чьим.
Эрих почувствовал нереальность происходящего – перед ним, немощным стариком, остатками былого величия стоял Энгельберт Эндрасс. С иголочки, конечно, в парадной летней униформе, белый, как снег. Он прижимал руку к груди и едва сдерживал слезы – ах, Топп знал своего друга наизусть. Его не обманешь строгим взглядом под вскинутыми бровями, когда подбородок дрожит, а губа надрывно закушена.
Видение это, дьявольская ли игра сознания – одному богу известно.
Эрих в мгновение оказался рядом, зажмурился и схватил, обнял обеими руками ладонь Эндрасса, прижал ее к своей груди. Только тогда Топп заметил, что Бертль сжимал в руке платок. Эрих сразу узнал в нем тот, что он сам дарил ему на его тридцатый, последний день рождения. На белоснежном шелке была вышита монограмма E.E. и слова "Leinen los!".
Когда Эрих не без страха раскрыл глаза, Эндрасс все еще стоял на месте – живой, чувствующий, вдыхаюший и выдыхающий тот же свежий морской воздух.
– Скажи мне что-нибудь, – прошептал Эрих, неотрывно глядя в родные глаза напротив.
Эндрасс пошатнулся, уткнулся носом в ключицу Топпа, схватил того обеими рукам за плечи. Ему потребовалось некоторое время, чтобы справиться с собой. Тогда он, все еще держа Эриха за плечи, медленно отстранился. Глаза его вдруг просветлели, в больших карих озерах больше не блестели застывшие слезы. Энгельберт улыбнулся так, как – Топп знал – мог только он и ответил:
– Ты никогда не был один, потому что я ждал тебя всегда.
Эрих Топп проснулся в своей квартире в городе Зюссен, земля Баден-Вюртемберг, в семь часов двадцать пять минут утра. Необычайно холодная зима стояла за окном. На календаре было 26 декабря 2005 года.