Work Text:
I.
Сережа поджал губы и внимательно всмотрелся в лист бумаги, лежавший перед ним. Вновь взялся за изгрызенный кем-то простой карандаш и дорисовал еще пару деталей. А потом поднял глаза и принялся изучать фигуру друга, сидевшего перед ним, чуть поодаль.
Тот был замечательным натурщиком. Сережа рисовал уже битый час, стараясь изо всех сил, а Птица, как Сережа его называл за неимением у того реального имени, и перышком не пошевелил. Только губы его постоянно двигались: он всегда много говорил. Или, возможно, Сереже только казалось так, потому что Птица был единственным, кто с ним вообще разговаривал. Разговаривал, помогал, утешал, советовал (временами довольно странные вещи, но все же), называл не «странным», а «особенным». Да, порой слова Птицы пробуждали смутную тревогу, иногда от одного его присутствия делалось жутко, но кроме него у Сережи никого не было, а потому он обыкновенно с трепетом ловил каждое слово, какую бы эмоцию оно ни вызывало. Однако сейчас, несмотря на то, что мягкий негромкий голос каким-то чудом перекрывал страшный гомон, царящий в комнате для отдыха, Сережа не мог сосредоточиться, на том, что рассказывал Птица — так разволновался. Ведь пришло время раскрашивать портрет.
Он вновь опустил взгляд. Прямо перед ним лежали несколько плохо заточенных, заранее отобранных из общей кучи цветных карандашей: розовый, желтый, оранжевый. Этих цветов было достаточно, чтобы изобразить кожу бледного лица, горящие желтым глаза и красивые длинные волосы — огненные, как у самого Сережи. Но были еще чудесные мягкие перья, покрывающие тело, и изящные большие крылья — черные, как небо зимней ночью, и завораживающе блестящие в свете тусклых ламп. Сережа задумчиво поводил рукой над тремя карандашами на столе. Да, были еще перья, были крылья. А черного карандаша не было. И это было проблемой.
Уже в который раз Сережа потянулся к перемотанной не одним слоем скотча коробке с канцелярией в глупой надежде, что черный карандаш вдруг появится из ниоткуда. Вновь заворошил пальцами, отбрасывая кучу пересохших фломастеров и деревянных огрызков, которые уже и карандашами было не назвать. По итогам поисков в очередной раз были обнаружены два фиолетовых, четыре зеленых, пять красных, три желтых, синий, даже коричневый двух оттенков. И ни одного черного.
Сережа тяжело вздохнул, признавая поражение и заключая, что рисовать замечательные перья придется простым карандашом. От этого стало совсем не по себе и, чтобы отвлечься, он принялся раскрашивать лицо и волосы, вслушиваясь в речь Птицы. Тот, пребывающий сегодня в хорошем, казалось, настроении сейчас внимательно следил за играющими вокруг шумными детьми, нелестно отзываясь о большинстве из них. Особенно о Грише, который вместе с парой друзей недавно отобрал у Сережи один из новых портретов Птицы. Тогда он потерял и единственный имевшийся у него черный карандаш. Этот случай был причиной, по которой Сережа теперь корпел над новым рисунком: не хотел расстраивать друга, который отчего-то воспринял ситуацию как личную трагедию. Он с большим удовольствием рассказывал Сереже, чего заслуживают такие, как Гриша. Теперь же почему-то переключился на задумчивое рассуждение о том, что раньше в какой-то стране за воровство отсекали руки.
Сережа от резкой смены темы растерялся, потерял нить чужого монолога, а потому, закончив раскрашивать рыжие волосы, нахмурился и поднял глаза. Птица скосил на него взгляд, всмотрелся в рисунок и, поняв, что можно уже отмереть, тряхнул головой и пошевелил, как будто разминая, крыльями. Черными. Сережа, прежде завороженно следивший за плавными движениями, вдруг вспомнил о своей проблеме, и ему вновь сделалось неуютно. Казалось, если Птица увидит, что он изобразил его восхитительные чернильные перья противным серым цветом, то обязательно страшно разозлится и обидится. Птицу легко обидеть. Никто из носящихся по комнате детдомовцев даже не знал о том, как сильно на многих из них обижен Птица. А Сережа знал. И не хотел пополнять список.
Птица же, словно почувствовав чужое смятение, перехватил Сережин встревоженный взгляд и ободряюще улыбнулся, чуть вскидывая подбородок. От этого стало легче. Сережа взялся за карандаш и укорил сам себя: Птица ведь никогда еще на него не злился, не должен и теперь.
Спустя какое-то время, Сережа утомленно откинул в сторону карандаш, неотрывно глядя на получившийся портрет. Он был абсолютно доволен проделанной работой. И все же на мгновение вновь стало тревожно: вдруг ему не понравится?
Птица бесшумно появился за спиной и склонился над низким столиком, щекоча длинными волосами чужую щеку. Сережа заглянул в бледное лицо. Птица задумчиво покрутил головой, не отрывая взгляда желтых глаз от листа, а потом тепло глянул на Сережу и улыбнулся, выпрямляясь. Тот почувствовал, как радостно и легко становится от этой улыбки.
— Умница, — проворковал Птица, ласково проводя узкой когтистой рукой по таким же, как у себя, рыжим волосам.
II.
В библиотеке пахло книжной пылью и осенним солнцем. Косые лучи падали из широких окон на огромный стол, поверхность которого была покрыта облупившимся, усохшим от времени лаком. На столе громоздились учебники и тетради, были разбросаны ручки, линейки, черновики. А еще в аккуратной картонной коробочке покоились ожидающие своего часа цветные карандаши. Справившийся с домашним заданием Сережа старательно изображал в альбоме портрет. Не желая упустить ни детали, он поднял голову и принялся рассматривать сидевшего на соседнем стуле друга.
Тот был отвратительным натурщиком. Корпея над сложной задачей, Олег постоянно менял положение тела: то чуть ли не ложился на стол, то стрункой вытягивался у стола, хмурясь и почесывая нос, то хватал учебник и шепотом перечитывал условие задачи. От любезно предложенной Сережей помощи он отказался, из природного упрямства продолжая самостоятельно перебирать варианты решений. Так что теперь, Сереже не оставалось ничего иного, кроме как выводить неизвестно какой по счету портрет мученика, с завидным упорством ломающего зубы о гранит науки. И, несмотря на чрезмерную, как казалось Сереже, подвижность Олега, рисовать его было приятно.
Сережа кивнул сам себе, убеждаясь, что ничего не забыл изобразить, и вернулся к альбому. Пока получалось, по его скромному мнению, просто замечательно. Дело оставалось за малым: раскрасить так, чтобы ничего не испортить.
Сережа протянул руку и аккуратно открыл коробку с карандашами, которые верой и правдой служили ему вот уже около полугода. За это время картонная коробочка хоть и затерлась, но почти не повредилась, а карандаши всегда были остро заточены. Все 12 штук Сережа берег как зеницу ока, ведь, как и лежащий перед ним толстый альбом, они были подарком, полученным от Олега на тринадцатый День Рождения. Ценности предметам добавляло еще и то, что они принадлежали теперь только Сереже. Эти вещи были его, ими мог распоряжаться лишь он сам, и это чувство было, пожалуй, самым приятным из всех возможных. И таким счастьем Сережа был обязан Олегу, смотревшему сейчас в тетрадь по математике с таким неописуемым ужасом на лице, что сразу становилось ясно: все в ней написанное оказалось в корне неверно.
Под скрежет вырываемых страниц Сережа выудил из коробки несколько карандашей: два коричневых — для глаз, теней и света на темных волосах; красный — для покрытого катышками свитера; оранжевый — кожа у Олега была смугловатой, и Сережа, чаще оставлявший рисунки на этапе карандашного наброска, еще не до конца разобрался, каким цветом ее лучше изображать. Он принялся штриховать, то надавливая на карандаш, то едва касаясь бумаги, стремясь показать игру света на чужой одежде, на лице и волосах. В единственном самоучителе по рисованию, который удалось найти в библиотеке, много страниц было посвящено грамотному изображению света и тени. И, хотя книга была написана каким-то слишком сложным даже для Сережи языком, он старался прислушиваться к тому, о чем говорили авторы.
Сережа закончил свое творение как раз в тот момент, когда Олег отбросил прочь ручку. Та с громким в тишине библиотеки стуком приземлилась на стол и, тут же скатившись к самому краю, упала на пол с очередным, уже приглушенным, щелчком. Сережа, вырванный из своих мыслей, проследил за ручкой взглядом, а потом посмотрел на Олега. Тот сиял лицом, с каким-то мстительным удовольствием уставившись в тетрадь.
— Решил, — гордо сообщил Олег, оборачиваясь к застывшему Сереже и не глядя с силой захлопывая учебник, хлипкий переплет которого грозился не пережить следующего подобного движения. Довольный взгляд Олега опустился на раскрытый альбом. — О, ты рисовал! А что?
Олег с любопытством вытянул шею, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь на листе, который Сережа отчего-то прикрыл локтями, а потом и вовсе спешно закрыл альбом.
— Серый, ну, ты чего? — Олег, скрипнув стулом поднялся, и сделал пару шагов, останавливаясь перед Сережей и не сводя с него жалостливо-просящего взгляда. — Ну, покажи, пожалуйста!
Олег смотрел своими темными и почему-то всегда казавшимися странно грустными глазами так, что хотелось все ему разрешить и все показать. Что Сережа вообще-то обыкновенно и делал: Олегу всегда нравилось, как он рисует, и любой, даже самый неудачный рисунок, он внимательно рассматривал и нахваливал — как умел: грубовато временами, комкано. Это всегда приятно грело. Но теперь от мысли о том, чтобы показать другу получившийся портрет, Сереже стало неуютно. Дело было не в рисунке: результат трудов Сереже очень нравился. Он не помнил, чтобы прежде у него получалось что-то изобразить так хорошо. Но мысль о том, что он, исподтишка поглядывая, в очередной раз нарисовал Олега, показалась почему-то неожиданно смущающей.
Но Олег продолжал смотреть тем самым взглядом, не оставляя Сереже шансов на сопротивление. Быстро глянув на друга, он открыл нужную страницу и подвинул альбом поближе к Олегу. Тот, оперевшись одним коленом на сиденье ближайшего стула, принялся заинтересованно рассматривать рисунок.
— Красиво! — сказал он с легкой улыбкой. — По памяти рисовал?
Сережа невнятно согласно промычал в ответ, тоже упираясь взглядом в альбом. На открытой странице красовался пейзаж: небольшая аллея сирени и высокие старые каштаны, зелень которых уже пожухла, стремительно теряя цвет. На самом деле, все это Сережа зарисовал пару дней назад, когда за школой ждал Олега, которого задержали в классе. Но никому знать об этом было не обязательно.
Сережа сам не понимал, в чем проблема: он много раз рисовал Олега прежде, и тот никогда не был против. Но именно теперь почему-то не удавалось заставить себя показать злосчастный рисунок. К тому же с каждой новой секундой смятения начинало казаться, что не так уж красиво и вышло. Может, он вообще никогда и не рисовал хорошо, а Олег его просто жалел?
— Никогда не понимал, как ты это делаешь, — задумчиво проговорил Олег, несмело прикасаясь кончиками пальцев к изображению пышных крон и вытягивая друга из водоворота тревожных мыслей. — Это просто чудо какое-то, Сереж. Не знаю, как сказать…
Сережа поднял глаза и внимательно всмотрелся в лицо Олега. И от выражения теплых глаз и услышанного мгновение назад все в груди завязалось в приятный узел. Сережа почувствовал, что начинает улыбаться и откуда-то в нем появляется очень много смелости. Тревога, развеянная парой добрых слов, исчезла, не оставив и следа.
— И вот еще, — Сережа потянулся к альбому и решительно перевернул страницу, представляя чужому взору портрет.
Сомнения даже не успели зародиться, потому что глаза Олега мгновенно расширились в удивлении, а сам он немного неловко, но ярко заулыбался.
— Ой, — рука взметнулась вверх, взъерошивая и без того топорщащиеся темные волосы, — ну, ничего себе…
Олег улыбался, и кончики ушей у него почему-то горели красным. Сереже захотелось рассмеяться от переполнивших внезапно счастья и легкости. Олег на каждый новый портрет реагировал уморительно и по-своему очаровательно.
— Серый, — темные глаза вдруг взметнулись от альбома, перехватывая взгляд, — это так круто! Ты с каждым разом все лучше и лучше рисуешь, я уже не знаю, как… ну, тобой восхищаться еще больше-то.
У Олега на лице был написан чистый восторг, и Сережа понимал, что, должно быть, выглядит сейчас довольно глупо, сияя как медный таз от неловкой дружеской похвалы, но ничего не мог с собой поделать. Он зажмурился на секунду от удовольствия. Мгновенно взращенное чужим искренним восхищением чувство гордости за себя подняло голову.
— Знаешь, что? — задумчиво протянул Сережа, вставая со своего места.
Олег вскинул брови, наблюдая, как Сережа берет в руки раскрытый альбом. А в следующую секунду пораженно распахнул глаза, наблюдая, как друг без сомнений вырывает страницу с портретом из альбома. Прежде, чем Олег успел возмутиться, Сережа с улыбкой протянул вырванный лист:
— Бери его себе, раз уж тебе понравилось. Олег хлопнул глазами пару раз, но все же взял рисунок в руки.
— Сереж, ну, зачем? — выговорил он. — Ты же этим альбомом дорожишь так, а теперь, вон, листы целые вырываешь.
— Бери-бери, — упрямо повторил Сережа, когда Олег попытался всучить ему рисунок обратно. — Я его, может, для тебя и рисовал…
Не совсем так, но теперь Сережа точно знал, что хочет подарить портрет Олегу.
— Ну, ладно, — Олег еще раз взъерошил волосы и, подойдя к оставленным книгам, вложил рисунок в самый большой учебник. — Спасибо! — не переставая улыбаться, добавил он. — Мне очень приятно, правда.
Они помолчали немного, собирая учебные принадлежности в портфели. А потом Олег вдруг быстро, но со всей возможной серьезность в голосе добавил:
— Я его сохраню, ты не волнуйся! Обязательно!
Сережа, уверенный в чужих словах, кивнул, улыбнулся и запетлял между высокими книжными стеллажами, направляясь к выходу из библиотеки.
— И, Серый, — Олег нагнал его в пару прыжков и чуть потянул за рукав свитера, заставляя остановиться и обернуться, — нарисуешь и себя тоже?
Сережа чуть нахмурился, не понимая, что к чему.
— Ну, мне вроде как для комплекта. Чтоб и ты, и я. Вместе, — улыбнулся Олег.
Сережа расслабился, вдруг рассмеялся и на пару секунд порывисто обнял Олега. То успел похлопать его по спине прежде, чем Сережа отстранился и бодро зашагал к дверям. Олег шел на шаг позади, ведя пальцем по пыльным полкам по левую сторону от себя.
— Нарисую, если хочешь, — обернувшись через плечо, пообещал Сережа, выходя из светлой библиотеки в мрачный длинный коридор.
III.
Сережа лежал на застеленной узкой кровати и задумчиво покусывал ноготь, упрямо всматриваясь в страницы учебника. Периодически он отводил взгляд и пытался пересказать прочитанное про себя. Выходило с переменным успехом, но сдаваться Сережа не собирался, прекрасно зная, что ему под силу любое написанное в учебнике правило или формула. И все же, с последними все было куда проще.
Сережа был одним из лучших почти в любой школьной дисциплине, но для полного понимания некоторых аспектов гуманитарных наук приходилось прикладывать определенные усилия. Все же мозг его был заточен под четкие алгоритмы и числа. И в преддверии выпускных экзаменов это ощущалось особенно остро.
Сережа перевернул страницу учебника и потянулся к пеналу, брошенному на прикроватную тумбочку вместе со стопкой черновиков, намереваясь найти карандаш. Тот находиться после пары ленивых движений не захотел. Сережа с легким раздражением отложил книгу в сторону, решительно сел и взял в руки пенал, начиная перерывать его содержимое.
Спустя полминуты поисков начало казаться, что крохотный потрепанный пенал все это время имел второе дно или вовсе был порталом прямиком в черную дыру. Простой карандаш безнадежно затерялся среди цветных собратьев, ручек и прочей мелочи.
Неожиданно в голове вспыхнуло воспоминание, внезапное дежавю: когда-то, много лет назад, он уже искал так что-то, копался в коробке с карандашами. Сережа остановился и нахмурился, пытаясь ухватить обрывочные образы.
Да, точно, было. Сидел он тогда в шумной общей комнате, а не в пустующей в это время суток спальне, как сейчас. Он рисовал… что? Скорее всего, своего вымышленного друга. Да, такой друг у Сережи был. Сейчас он почти ничего о нем не помнил: помнил лишь, что тот исчез, когда появился Олег, и что рисовал он свою фантазию почему-то всегда черным цветом.
«Жаль, рисунки не сохранились,» — подумал Сережа, передергивая плечами и легко выкидывая воспоминание из головы.
Наконец простой карандаш, сточенный до половины, был найден и выужен из пенала. Но стоило Сереже вновь лечь и потянуться к учебнику, как дверь комнаты со скрипом открылась. На пороге возник Олег, приветственно махнувший рукой и устало улыбнувшийся, встретившись с Сережей глазами. Тот сел на кровати, подгибая под себя ноги:
— Как тренировка?
Олег пожал плечами, кидая на пол у соседней кровати портфель и спортивную сумку:
— Нормально. К соревнованиям готовимся, я говорил уже. А ты что тут? — взгляд Олега метнулся к зажатому в тонких пальцах карандашу и исполнился непонятной надежды. — Рисуешь?
Сережа мотнул головой:
— Учусь.
Олег, сев напротив, на свою кровать, драматично вздохнул и, неодобрительно поцокав языком, сказал:
— А зря, — улыбнулся чужому настороженному взгляду и поспешил добавить, кивая на карандаш, — зря не рисуешь. Отвлекся бы хоть немного, а то из книжек своих не вылезаешь.
— Учусь за нас двоих, — веско проговорил Сережа, выразительно приподнимая брови и усмехаясь.
Олег, конечно, не забывал про занятия совсем, и итоговые оценки у него выходили неплохие, но, по мнению Сережи, его отношение к учебе, для человека, которому вот-вот предстоит сдавать экзамены, было весьма и весьма легкомысленным.
Олег же лишь привычно закатил глаза.
— А зря, — повторил он. — Ты и за себя одного больно много учишься. Лучше бы, правда, порисовал, — в глубине темных глаз обожателя Сережиного творчества вдруг мелькнули хитрые искорки. — А то мне только и остается, что глазеть на твои старые рисунки.
— В смысле? — Сережа непонимающе нахмурился, подаваясь чуть вперед.
С лукавой улыбкой Олег поднялся и внезапно приподнял матрац своей кровати, выуживая из-под него пару сложенных в несколько раз листов бумаги.
Олег с жутко довольным выражением на лице обернулся и тут же плюхнулся в изножье кровати рядом с Сережей, заставляя того опустить на пол ноги и слегка подвинуться. Протянутые ему затертые от времени листы Сережа смерил скептическим взглядом, но все же принял из рук друга и развернул тот из них, что выглядел более старым.
На рисунке красовался суровый непропорциональный волк, гордо восседающий на какой-то зеленой кочке. Правее расположился рыжий зверек — предположительно, лис. Да, скорее всего, лис. Сережа улыбнулся, припоминая, как Олег настоял на том, что волку обязательно нужен друг и его надо срочно нарисовать. Им было, кажется, лет по девять.
— Откуда это у тебя вообще? — Сережа с улыбкой обернулся к Олегу, сталкиваясь с его теплым взглядом.
— Ну, — хмыкнул тот, — ты тогда расстроился, не помню, из-за чего… Что-то тебе не понравилось в этом рисунке, и ты хотел его выбросить, кажется, — тут Олег самодовольно улыбнулся, аккуратно вытягивая из чужих рук бумагу. — Но ты отвлекся, и я у тебя его стащил.
Сережа цокнул языком, с улыбкой покачивая головой, а Олег тем временем взял с его колен второй лист и развернул, придвигаясь поближе и демонстрируя другу. В следующую секунду Сережа понял, что, возможно, и к лучшему то, что из старых рисунков почти ничего не сохранилось.
Альбомный лист, а точнее одну его четверть, занимал портрет. Профиль Олега. Он в какой-то странной позе сидел над книгой. Плечо его было вывернуто так, что казалось, будто оно претерпело пару вывихов или даже переломов. Или и того, и другого. Нездоровый (почти морковный почему-то) цвет лица вполне соответствовал тому, как безбожно были искривлены черты, которые, очевидно, по задумке должны были выглядеть реалистично, но в силу отсутствия нужных навыков у художника выглядели просто жутко. Отчаянные попытки придать изображению объем привели к тому, что весь рисунок выглядел аляповатым пятном. А ведь историю этого портрета Сережа помнил: помнил, что подарил его Олегу сам, считая свое творение едва ли не шедевром.
Сережа почувствовал, как кровь приливает к щекам, хотя и понимал, что краснеть за старый рисунок было глупо. Он бы и не краснел, если бы там было что угодно, но не попытки изобразить Олега. И он бы точно смущался меньше, если бы Олег, сидящий с ним плечо к плечу, сейчас прекратил с этой своей улыбкой рассматривать его исполненное ужаса лицо.
Олег в свою очередь тепло рассмеялся реакции мгновенно насупившегося друга и легонько щелкнул его по носу, отвлекая на секунду, чтобы утянуть себе рисунок, будто опасался, что возвращать его Сережа откажется. Тот же уронил голову на ладони на мгновение, а вновь подняв выражающий бурю эмоций взгляд, проследил, как Олег сворачивает бумагу по старым линиям сгиба.
— Господи, ужас-то какой, — обреченно прошептал Сережа. — И вот это ты хранишь?
Олег усмехнулся:
— Ничего не ужас. Это ведь, считай, твои первые шаги на пути к совершенству, — после этой фразы, сказанной нарочито нравоучительным тоном, Сережа со страдальческим мычанием повалился на подушку, прикрывая глаза, вызывая у Олега смешок. — Совсем неплохо вообще-то. Не забывай, лет пять прошло ведь.
На секунду комната погрузилась в тишину, а потом Олег добавил уже тише и, внезапно, серьезнее:
— Ну, и храню, конечно. Я же обещал.
Сережа приоткрыл один глаз и обнаружил, что Олег, задумчиво наблюдает за ним. На самом деле, внутри все сжималось в необъяснимом трепете. Было очень приятно осознавать, что для Олега его рисунки много значат. И новые, и старые. Что сам Сережа для Олега много значит. От этого чувства в груди сильнее начинал метаться несмелый огонек.
Сережа резко поднялся, вновь садясь рядом с другом и несильно толкая его колено своим. Олег усмехнулся и вдруг с деланным возмущением заявил:
— А ты, кстати, свои обещания не держишь.
Сережа вскинул брови в немом вопросе, и Олег пояснил:
— Я недавно вспомнил, что ты мне тогда обещал себя тоже нарисовать, но так этого и не сделал.
— И слава богу! — воскликнул Сережа, припоминая что-то такое, широко распахивая глаза и порывисто прикладывая руки к груди, заставляя Олега вновь рассмеяться.
Последний вдруг, не отводя от друга взгляд, с мягкой улыбкой подался вперед, отчего Сережино сердце сделало сальто. Но не успевшая даже толком оформиться надежда испарилась тут же. Олег, почти ложась на чужие колени, лишь дотянулся кончиками пальцев до тетрадных листов, неровной стопкой сложенных на тумбочке, ухватил верхний и, выпрямившись, поместил его на положенный Сереже на колени учебник. Сережа, так и сжимавший в руках карандаш, вопросительно посмотрел на друга.
— Даю тебе шанс исправиться, — нагло улыбнулся Олег, откидываясь чуть назад.
Сережа, пытаясь согнать с лица нелепую улыбку, поджал губы, нахмурился и пробормотал:
— Отстань, Олег! Я себя не умею рисовать. И вообще мне учиться надо.
— Ты только и делаешь, что учишься! А просто так, для удовольствия, ты когда в последний раз что-то делал? — получив в ответ только грозный взгляд, Олег продолжил. — Я все равно тебя уже отвлек. И не рассказывай мне тут, все ты умеешь: и себя рисовать, и других. Ну, пожалуйста, Сереж! — вдруг сменил интонацию. — У тебя так здорово получается! Был бы совместный портрет.
И смотрел тем самым взглядом побитой собаки, во многом благодаря которому Волкову многое сходило с рук: и опоздания, и прогулы, и беззастенчивый террор Сережиных нервов. После затянувшейся молчаливой игры в гляделки Сережа метнул в Олега еще один, утративший былую грозность, но все еще преувеличенно недовольный, взгляд и хотел было ответить, как Олег внезапно стушевался, неловко проговорив:
— Ладно, если не хочешь, не нужно. Забей. Извини, что отвлек!
Олег виновато улыбнулся краешками губ и, хлопнув Сережу по колену, уже собрался встать, как тот, поспешно уступая, проворчал:
— Да сиди ты уже, Волков, — Олег удивленно повернулся к нему. — Уже ведь, действительно, отвлек.
Прежде, чем взяться за карандаш, Сережа бегло глянул на друга, чувствуя, что вновь невольно начинает улыбаться. Было очень приятно сидеть близко-близко к Олегу в свободной сейчас от соседей комнате, исполнять редкую прихоть друга под шум молодой листвы и едва слышный детский смех за окном.
Сережа рисовал долго, тщательно выверяя пропорции, обозначая грубыми, уверенными штрихами тени. На бумаге они с Олегом куда-то шли, чуть повернув головы друг к другу, беседуя. Сереже все еще было приятно рисовать Олега и все еще было странно изображать себя. Страннее было только краем глаза заметить, что Олег лишь периодически поглядывает на бумагу, все больше почему-то всматриваясь в Сережино лицо.
Закончив, он помедлил, но все же поставил в правом углу листа дату. На память. Олег ведь, очевидно, не намерен избавляться от рисунка. Это было ясно по тому, как тот прикипел к листу взглядом, рассматривая каждую черточку. Даже немного неловко стало.
— Раскрашивать не буду, — из врожденной вредности заявил Сережа, хотя изображение Олега, по его мнению, всегда требовало ярких красок. На секунду Сережа даже пожалел о брошенной только что фразе.
Но Олег уже поднял на друга восторженный взгляд, мгновенно расплываясь в улыбке:
— И не нужно. Вышло и так замечательно. И ты… замечательный.
От последней фразы Сережу как будто кипятком изнутри обдало. Он самодовольно улыбнулся и зажмурился, пряча смущенный взгляд.
— Ага, так и есть, — проговорил с напускной самоуверенностью и приоткрыл глаза, искоса поглядывая на друга. — А ты, Олег, вымогатель и просто бессовестный человек.
Олег фыркнул, не находя в чужом теплом голосе и тени упрека, и вторил:
— Ага, так и есть.
Сережа подвинул к другу рисунок, предлагая забрать, но тот, странно напряженный, с беспокойным взглядом, отчего-то медлил. Вместо того, чтобы взять предложенное, Олег вдруг крепко сжал руку друга. Негромко, как будто бы немного растеряно, проговорил, вновь заглядывая в глаза:
— Спасибо, Сереж! Это, правда, очень важно для меня.
К концу фразы Олег говорил еще тише. Повисло молчание, разбавляемое лишь шепотом деревьев за окном. Сережа ничего не ответил. Только развернул ладонь так, чтобы крепко сжать чужую руку в ответ. Через пару секунд, Олег, неотрывно смотрящий теперь на их сцепленные ладони, хотел было отнять руку, но Сережа, неожиданно для самого себя, не позволил. На мгновение стало тревожно, он почувствовал, что переходит какие-то негласные, общепринятые границы. Олег замер, больше не пытаясь двинуться с места. А спустя какое-то время вдруг едва ощутимо погладил большим пальцем костяшки чужой руки, заставляя Сережу напряженно застыть в попытках вспомнить, как дышать. Еще через мгновение Олег все же отнял руку, напоследок сжимая пальцы друга чуть сильнее.
Поднявшись с кровати, он еще раз внимательно посмотрел на рисунок, а затем сложил его в четыре раза и спрятал под матрац вместе с двумя старыми. Все это — не глядя на Сережу. Тот же вновь устроился на подушке, изображая великий интерес к написанному в учебнике.
— Серый, — окликнул вдруг Олег, растянувшийся на своей кровати.
Сережа перевел на друга потерянный взгляд, и тот перевернулся набок, оказываясь к собеседнику лицом. В глазах плясали смешинки.
— Может, ну, их, твои информационные технологии? Иди в художественное! Будем потом вместе на улицах побираться.
Сережа закатил глаза, с неудовольствием отмечая, что Олег уже не в первый раз шутит о себе в подобном ключе. Но думать об этом сейчас не хотелось. Хотелось скомкать один из исписанных черновиков и швырнуть в развеселое лицо напротив. Что Сережа не преминул сделать. Олег сильнее вжался в подушку, спасаясь от бумажного снаряда.
Сережа вернулся к учебнику. Не отрывая взгляд от текста, с неожиданной усталой нежностью бросил в ответ:
— Дурак ты иногда, Волч…
Спустя пару минут Сережа вновь полностью погрузился в учебу, не замечая ни направленный на него ласковый взгляд сонных глаз, ни пробравшийся в комнату приятной прохладой золотой майский вечер.
*
*
*
IV.
Уголь пачкает руки и черной грязью остается на бумаге. На полу. На стенах. И на старых рисунках — тех, что были сделаны еще цветными карандашами. Сережа, отчаянно штрихуя углем, даже, кажется, чувствует укол сожаления: карандаши ему больше не доверяют.
Прежде ему дозволялось рисовать ими каждый раз, когда он не был ограничен путами смирительной рубашки. Но однажды замученный кошмарами, вымотанный очередной истерикой Сережа, лежа на холодном полу, прислушался к словам Птицы, которого накануне разъярил очередным своим рисунком. Тот с издевательской иллюзией нежности щебетал, поглаживая по волосам, и в какой-то момент Сережа не смог его игнорировать. Птица тогда ненавязчиво подвинул к нему пару особо остро заточенных карандашей и прошептал:
— Смотри-ка, как специально. Попробуешь?
А Сереже просто хотелось, чтобы это закончилось: чтобы Птица замолчал и исчез, как много лет назад; чтобы с детства знакомые черты перестали ускользать из памяти; чтобы перестало быть плохо. И он, захлебываясь вновь накатившей истерикой, попробовал. И под жесткий, холодный, исполненный больного веселья смех Птицы обнаружил, что даже самые острые карандаши не способны причинить достаточного вреда. Правда, доктору Рубинштейну, долго и задумчиво рассматривавшему красные продольные царапины на предплечьях на следующее утро, так не показалось. С тех пор в распоряжении Сережи был только уголь.
Птица, когда ему наскучило глумиться, в очередной раз сменил гнев на милость, обрадовавшись замене. Теперь он не вопил в негодовании и раздражении, когда Сережа, старательно уходя в себя, стараясь удержать стремительно блекнущий образ, в очередной раз вырисовывал нос с горбинкой, теплую улыбку и странно грустные глаза. Теперь Птица осторожно вытягивал из рук лист бумаги и уголь и медленно, с удовольствием, превращал в неопределенное темное пятно все по крупицам восстанавливаемые в памяти черты единственного родного человека. В бесформенной черноте чудились бесчисленные жесткие перья, острые клювы, горящие глаза.
Птица стал часто брать Сережу за запястье и выводить безвольной рукой размашистые крылья, птичьи стаи, беснующиеся черные языки пламени. Птица изрисовывал стены — одну, вторую, третью, четвертую — и пол, никогда не ограничиваясь бумажным листом. Сопротивляться не было сил. Вскоре Сережа и сам, как будто по инерции, стал изображать все то, что хотел видеть Птица. Потому, что сам он не хотел видеть уже ничего.
Потому, что однажды он вновь попробовал: нос с горбинкой, теплая улыбка и странно грустные глаза. Попробовал и оказался перед бумажным зеркалом, смотревшим на него угольным отражением. И только глаза даже на черно-белом грязном наброске хищно горели золотым кровожадным огнем.
Птица, замерший напротив, тогда скосил на него взгляд, всмотрелся в рисунок и, поняв, что можно уже отмереть, поднялся на ноги.
Через мгновение он бесшумно встал за спиной и склонился над Сережей черной тенью, щекоча длинными волосами чужую щеку. Сережа замер, не решаясь двинуться с места. Птица задумчиво покрутил головой, не отрывая взгляда желтых глаз от листа, а потом снисходительно глянул на Сережу и одобрительно улыбнулся, выпрямляясь. Тот почувствовал эту улыбку кожей, как воткнутый в основание черепа нож, как острые птичьи когти, раздирающие плоть.
— Умница, — проворковал Птица, ласково проводя узкой когтистой рукой по таким же, как у себя, рыжим волосам.
***
Сережа смотрит на очередной рисунок в своих руках. Кажется, шахматная доска. Или какая-то схема. План? Не разберешься: в голове пожар, мысли разбегаются. По крайней мере, это точно не портрет. Он больше не рисует портреты. Птице они наскучили, а Олега — Сережа давно уяснил — пытаться изображать не стоит. Ничем хорошим это не закончится, а призрачный образ рассыплется на стеклянную крошку болезненных воспоминаний. Сережа так же давно понял, что оно и к лучшему.
Когда-то ему подумалось, что Олега лучше изображать цветными карандашами. Сейчас он знал наверняка, что обманчивые угольные линии действительно портят открытое улыбчивое лицо. Так что, даже не жаль.
Жалел он все чаще о другом. Он не раскрасил тот портрет. Тот портрет, где они вдвоем, — один из последних рисунков, что Олег забрал себе. Внезапное обнаруженное воспоминание терзало уже не первый… день? месяц? От этого, как ни глупо, слезы выступали на глазах. От этого, как ни нелепо, становилось нечем дышать.
А если бы он раскрасил портрет? Становится жарко.
Что бы изменилось? Колотит от холода.
Он бы остался в живых? Легкие горят огнем от нехватки воздуха.
Он бы остался?..
Истерика отступает так же неожиданно, как и захватывает воспаленное сознание. Тело бьет мелкая, противная дрожь. В голове полыхает пламя.
Ничего. Он бы ничего не смог изменить. Конечно, нет. Какая глупость.
Но, признаться, хотелось. Хотелось еще раз написать его портрет. Как полагается — цветом.
На сухих искусанных губах расползается улыбка.
Может, если бы вышло удачно, этот портрет даже подошел бы для надгробия?
Истерический смех в пустой палате оглушителен.