Work Text:
— Что ты думаешь о дожде?
— Дожде…?
— Ну или о том, что он вот-вот начнётся.
С недавних пор, подобные внезапные вопросы стали, если не нормой, то неотъемлемой частью долгих, монотонных охотничьих будних. И, хотя нормой абсолютно точно не являлись все эти беспричинные визиты Люцифера в не самые удачные моменты, они, по крайне мере, не приносили с собой новых проблем. Странным, разве что, было то, что каждый такой визит он начинал с вопросов (или, скорее, допросов). Не с насмешки, не с требований, не с цинизма, а с по-человечески обыденных: «что ты думаешь о…» или «что бы ты сделал, если…» Будто интервью берёт, ей-Богу.
Как и в Джорджии, в Теннесси самый дождливый месяц приходится на июль. Однако если бы кто напомнил Сэму чуть раньше, что ливни здесь именно ливни, а не пара капель с неба, он наверняка захватил бы зонт, плащ, а ещё, безусловно, пару резиновой обуви, хоть что-нибудь, кроме изувеченных временем кед и потрёпанной жизнью куртки. И было бы ещё более логичным вовсе не соваться сюда сейчас, оставшись наедине со стенами бункера и кучей нерешённых дел, но новое расследование об убийстве трёх человек решило иначе.
«Не сахарные — не растаем» — ответил ему Дин перед отъездом, который, впрочем, почти все пасмурные дни вполне с комфортом отсиживался в номере, глядя по телевизору какую-то чушь.
И конечно же, кто, как не Сэм в любую погоду вылазил за едой, пивом, новыми сведениями, лишь бы побыстрее вернуться в Канзас. По неясным для него причинам, небольшой городок, в котором они остановились, казался таким тоскливым, будто лишённым чего-то. Здесь хотелось грустить и не хотелось задерживаться.
А потом сюда приносит пернатого выродка, и приносит явно не ветром, но какими-то целями, далеко не лучшими намерениями, которых Сэм до сих пор не узнал. Хотя он спрашивал, о, ещё как спрашивал. При всём своём нежелании пробовать вытащить из Люцифера какую бы то ни было информацию, каждый раз он занимается именно этим, если уж решит, что так нужно. И плевать он хотел, что это бесполезно, ровно до тех пор, пока тот сам не откроет все карты и не скажет нечто, абсолютно противоположное человеческой логике и ценностям.
Спустя почти неделю появлений за спиной, посреди улицы, в магазине, парке (спасибо, не в номере и не в туалете), Сэм так ничего и не сказал брату, осознав, что, если бы была угроза, с ним бы точно не церемонились. В конце концов, что конкретно он мог бы сказать? Что в очередной раз он стал объектом внимания далеко не самого милосердного и терпеливого существа, которое даже не удосужилось объяснить, что ему нужно, и нужно ли вообще?
Иными словами, это, в итоге, стало последним, из-за чего Сэму бы захотелось нарушать и без того шаткое ментальное спокойствие Дина.
Позже пришло понимание, что и благодать так просто не восстанавливается, а перелёты — буквально единственное на данный момент ангельское преимущество. И затем сформировался встречный вопрос: какого, всё-таки, чёрта тогда он тут делает?
Вопрос этот был озвучен уже множество раз, в разных формулировках, интонациях, с разным уровнем раздражения, но ответа Сэм так и не добился, хотя, от чего-то, очень желал его получить. Но вместо этого ответов ждут от него.
Вот и сейчас тоже: Люцифер не испарится, пока не получит желаемое, а зачем оно ему там сдалось, не так важно. До мотеля идти минут 10-15, однако густые тёмные тучи, похожие на кисель, обещают намочить сию же секунду. Общество приставучего архангела — явно не то, на что хочется тратить время.
— Так что скажешь? — Сэм уже успел забыть, про что был вопрос, но раскат грома вдалеке услужливо об этом напомнил.
— Скажу, что не люблю дождь, но ещё больше не люблю твою компанию, — в подтверждение своих слов он двинулся в сторону мотеля, идя прогулочным шагом, дабы не создалось впечатления о побеге. А ведь именно это он и планировал. Сбежать поскорее, вернуться в тёплый номер, выбросив из головы лишние мысли, захламляющие и без того занятый мозг.
— Брось, дождь очень даже приятный, если не холодный, конечно, — послышалось сзади вместе с такими же неторопливыми шагами.
Первые капли упали на нос, и Сэм едва заметно вздрогнул.
«Надо бы ускориться» — едва промелькнуло в мыслях, но ускориться, ожидаемо, не дали:
— Что для тебя пара капель, если ты так спешишь? — бодро подкинул новый вопрос Люцифер именно в тот момент, когда «пара капель» постепенно начала превращаться в водяной шлейф. Можно подумать, что Сэма больше беспокоила вода, а не чересчур навязчивый, и, по большей части, односторонний диалог.
Иногда этот «вопрос-ответ» мог быть куда более интересным, нежели разговор о погоде. В первый день Сэм был до смерти напуган от неожиданности, а после растерян и недоволен, примерно, как сейчас. Тогда Люцифер спросил его: «что для тебя смысл жизни?» И ответить однозначно так и не получилось.
Прежний Сэм сказал бы, что смысл жизни это только семья и охота, но прежний Сэм был моложе, искреннее и от того наивнее. Он куда проще смотрел на многие вещи. Он бы оказался не прав.
— Во-первых, не всем нравится… схватывать простуду, а во-вторых, я, вроде бы, просил тебя отвалить? — прямолинейность была лучшей тактикой из имеющихся, по крайне мере, так считает Дин, а Сэм следует его примеру лишь в крайних случаях. Сейчас определенно один из таких, — серьёзно, ты преследуешь меня почти неделю, ведёшь какую-то новую, бессмысленную игру, а ответить, что тебе взбрело в голову на сей раз, не можешь. Вот и думай, как мне всё это осточертело.
Послышался разочарованный вздох, и Сэм остановился, гневно смотря в ответ. Это всё, конечно, пусть и было утомительно, но в действительности, он даже почти не злился, не хотел тратить силы. Скорее, лишь старался скрыть нервозность и фоновый, такой, увы, привычный страх за напускной пассивной агрессией.
— Когда до тебя дойдёт, что не всё в этой жизни основано на божественных замыслах, злодейских целях или коварных планах? Есть такая вещь, как созидание, например, — почти лекционным тоном заключил Люцифер, всем своим видом демонстрируя, что ему совершенно не холодно вот так стоять под разошедшимся ливнем.
Такое заявление от него вызывает только нервный смех, но Сэм догадывался, что он ответит нечто подобное. Потому остаётся высказываться в соответствующей манере:
— Да неужели? Стоило лишить тебя силы, и ты заговорил о самосовершенствовании. Самому не смешно? Или это такой побочный эффект от пребывания человеком? — сколько бы лет не прошло, а задеть как бы невзначай брошенной фразой, да хотя бы чем-нибудь, всё ещё хочется, но в последнее время, почему-то, получается намного реже.
— Странно это, Сэм. Ты, вроде бы, не вчера родился, но иногда такой тупица... — Люцифер шагнул ближе, рассекая промокшим ботинком водную гладь лужи, — ты же знаешь, быть человеком — отвратительно. И если бы мне было интересно клещами вытаскивать из тебя по слову, как раньше, я не тратил бы свои оставшиеся силы на вопросы, ответы на которые могу найти без тебя.
— И почему мы тогда всё ещё разговариваем? — Сэм упустил момент, когда тоже начал о чём-то спрашивать, причём, с откровенным непониманием.
— Потому, что я уже давно изучил всё, что ты думаешь, а теперь мне интересно узнать, что ты скажешь.
Резкий порыв ветра остудил и без того холодные капли дождя, впитавшиеся в ткань одежды. Надо поскорее дойти до номера и согреться, и тогда всё будет спокойно, всё будет нормально, по крайней мере, не хуже, чем обычно. Ведь если этому козлу хватит наглости заявиться и туда, Дин немедленно расправится с ним, а Сэм уже начинает думать, что с радостью поможет.
— Убирайся. Это всё, что я скажу. Хватит с меня твоих игр.
— Непременно уберусь, только объясни для начала, почему так не любишь дождь, — опять условия, опять вопросы. Надоело всё это, смертельно надоело, особенно вечные попытки пробить на откровенность, будто бы не за тем, чтобы её в дальнейшем использовать. Сэм ведь прекрасно всё понимает. Они знакомы слишком, слишком давно и близко, чтобы не знать поведения и эмоций друг друга, больные места, воспоминания, даже комплексы. И пусть Люциферу известно о Сэме явно больше, чем Сэму о нём, это не отменяет того факта, что некоторые вещи становятся интуитивно предсказуемыми.
Просто невозможно не знать того, кто находился в твоём сознании, разрушая его столь искусно.
Но Сэм отвечает, проводя по влажному лицу рукой, отвечает, позабыв про то, что, вообще-то, не собирался сегодня промокнуть, про то, что выходил купить еды и в который раз не нашёл пирог в местном продуктовом. Отвечает потому, что чем быстрее это кончится, чем быстрее Люцифера удовлетворит сказанное, тем быстрее его оставят в покое. Оставят ведь?
— Я не люблю дождь, грозу, пасмурную погоду, потому что не люблю тоску. Такие дни, как этот, постоянно навевают тоску, тревогу… разочарование. Не знаю, как объяснить эту связь, но для меня в этом есть смысл.
Что ж, достаточно искренне, достаточно осторожно. Теперь можно идти, чтобы наконец отдохнуть и…
— Для меня тоже, — внезапно находит ответную фразу Люцифер, прекрасно давая понять, что ещё не отстал, — но почему разочарование?
И в какой-то момент Сэм неожиданно чувствует, как его медленно, но верно перестаёт тяготить эта назойливость. Ему уже не хочется свалить так сильно, как пару минут назад. Ему хочется… продолжить? Говорить ни о чём, и обо всём одновременно? Скорее всего, так даёт о себе знать усталость. Почему же тогда ему так жизненно важно по-прежнему стоять на месте, под холодными водяными пулями, вместо того, чтобы молча уйти?
— Не знаю, но иногда такое бывает. Определённые люди, события, места, могут ассоциироваться с... не самыми лучшими мыслями. Так и с погодой, — вот бы он не сказал лишнего, вот бы не переборщил с обычным, мать его, разговором, в очередной раз посчитав, что всё будет нормально. Ведь он прекрасно знает, что не будет. У Сэма поистине много опыта страданий за плечами, чтобы с точностью определять это. Физически, конечно, Люцифер ему сейчас мало что сделает, но для таких случаев у него есть язык.
— И какие у тебя ассоциации, скажем, со мной?
Вот дерьмо. Что и требовалось доказать. Конечно же он в курсе, как сильно Сэм хочет отвечать на подобного рода вопросы. На третий и четвёртый день он спросил: «хм, а тебе ещё снятся кошмары?» и в него прилетела пустая бутылка от пива, не задев наглую рожу к огромному сожалению, потому что никто и никогда не давал ему права об этом напоминать. Никто. Впрочем, не то, чтобы оно ему необходимо. После были другие, местами глупые вопросы, про любимые телешоу, кажется, и перед уходом треклятая фраза, которую он повторял ежедневно:
«Знаешь, ты ведь можешь не отвечать, если не хочешь. Мы оба это понимаем. Но ты отвечаешь с завидной регулярностью, даже на самые неприятные вопросы. Интересно, о чём это говорит?»
А Сэм и думать не желает, о чём это должно говорить. Он всего лишь хочет, чтобы его, наконец, оставили, но по сей день ни капли не способствует этому.
Сейчас его снова подталкивают к откровенному разговору, пока Люцифер всё ещё делает вид, что стоять в промокшей до нитки одежде посреди опустевшей улицы совсем не холодно.
«Сколько всего я мог сказать, если бы ещё остались силы что-либо доказывать…» — обречённо пронеслось в голове прежде, чем Сэм тоже сделал пару шагов навстречу, сокращая оставшееся расстояние незаметно даже для самого себя, хотя идти нужно было в совершенно противоположную сторону. Ладно, плевать. Возможно, он пожалеет о том, что вертится на языке само по себе, давно желая выйти наружу, но это будет потом.
— Безосновательная жестокость, даже когда ты говоришь, что основания были. Извечная мстительность, даже когда это не решение. Боль, которой ты кормишь каждого, кто к тебе приблизится, и я не исключение. Вера в собственную неповторимость, настолько ослепляющая, что она уничтожает всякие шансы на то, чтобы тебя, наконец, поняли и приняли. И ложь, Люцифер, грёбанная ложь, даже если для тебя это правда, даже если это должно было быть правдой, в итоге все твои обещания, все… хорошие, не побоюсь этого слова, поступки, превращались в лишь большие страдания.
Сэм запнулся, замерев в сантиметрах от чужого лица, не выражающего смятение или злость. Ему резко стало страшно за свою жизнь, даже несмотря на то, что с травмированной благодатью Люцифер был не в состоянии поднять пластиковую ложку телекинезом. Однако Сэм, научившись на горьком опыте, был убеждён, что точно задел его, и отлично понимал, как и чем конкретно.
Но тот всё ещё не демонстрировал соответствующей реакции. Только глаза выдавали то, как много откликов нашли эти слова в их обладателе. Такие голубые, отстранённые и глубокие, как сумеречное небо, медленно утягивающее за собой в бесконечность.
«Ещё немного, и я утону…»
Мысль прерывается из-за полушёпота напротив:
— Сэм?
— Что?..
— Не дёргайся, вот что.
И на это, безусловно, Сэму тоже есть, что ответить. Например, напомнить о том, что он не собака, чтобы выполнять команды, а приказной тон сейчас так просто не сработает. Сказать, что он не разрешал трогать своё лицо, и тем более так внезапно, сказать, что, вообще-то, Люцифер давно должен был испариться, как и обещал, вместо того, чтобы…
Боже, ну что за создание ты сотворил. У него семь пятниц на неделе и напрочь отсутствуют тормоза этики, самолюбие больше, чем площадь Теннесси и остальных штатов, вместе взятых, ум, которого хватило бы на всю Землю, что он едва ли использует по назначению, если вообще использует, когда дело доходит до чужого мнения. А ещё...
Ещё у него холодные от воды руки, тёплое дыхание и мягкие пальцы, уверенно убирающие мокрые пряди волос со лба Сэма, который до последнего метался между «я тебя остановлю» и «я тебе врежу», а в конечном итоге потерянно замер, позволяя себя поцеловать.
Как, наверное, было бы здорово, окажись это всё сном, а прохладные чужие губы — утренним туманом. С этим куда легче смириться в воображении, легче дать отпор, легче забыть. Но они стоят здесь, наплевав и на ветер, и на ливень, что по прошествии времени начал затихать. Наплевав на холод.
В поцелуе есть напор, но нет откровенного давления, которое обычно заставляет чувствовать себя беспомощным заложником ситуации. Он, скорее, похож на заявление: «видишь? Я умею быть осторожным», и на него хочется отвечать с такой же осторожностью.
В голове сам собой формируется ваккуум, не пропускающий внутрь ни одной трезвой мысли. Но, что характерно, пошлых мыслей нет тоже. Нет вообще ничего, кроме близости и шума дождя вдали, отчего губы приоткрываются сами собой в попытке ответить.
За все эти годы, Сэм мог представить себе что угодно. Он мог поверить, что не выбрался из Ада, когда умирал в стенах больницы от бессонницы и слышал лязганье цепей вместо родных голосов. Он мог поверить, что Бог избрал его ради борьбы с Тьмой, решив подарить своё откровение, в результате приведя туда, где вовсе не должно было быть надежды. Он даже смог представить, что Люцифер действительно желает стать немного лучше, пускай и понятия не имеет, как.
Но никогда в жизни он не думал о том, что ему могло не хватать именно этого. Такого простого, старого, как мир, действия, обозначающего невозможное, но, так или иначе, воплощённое в реальность чувство.
Нежность.
Насколько сильно они должны были сойти с ума и устать от своей озлобленности, чтобы прийти к этому? Как долго нужно было упиваться ненавистью и враждой, чтобы, оставшись ни с чем, чуть ли не рухнуть в объятия того, кто жаждал тебя уничтожить? И сколько же, чёрт возьми, времени нужно было убить на всё это, чтобы осознать настоящую, а не вынужденную потребность?
Сэм не понимает, почему именно он задаётся этими вопросами, пока впивается пальцами в чужую шею и наклоняет голову так, чтобы углубить поцелуй раньше, чем воздуха перестанет хватать.
Проходит примерно тридцать секунд, жалких секунд, но они растягиваются, будто времени никогда и не существовало. Сэм вспоминает, как двигать уже окаменевшими руками, и неторопливо прижимает Люцифера одной из них за затылок чуть ближе, перебирая волосы, никак не объясняя себе этот порыв. Впрочем это, вроде бы, всех устраивает.
Сквозь размывающиеся тучи пробился один-единственный луч солнца, освещая мокрую дорогу без машин, пахнущую озоном. Гроза пошла дальше, и мир снова погрузился в тишину, что в скором времени поглотится громкими звуками, голосами и жизнью.
Люцифер отстранился так же внезапно, как и приблизился, но не убрал при этом рук с лица Сэма, напротив, обхватив посильнее. Тот какое-то время смотрел на него расфокусированным взглядом из под мокрых, слегка опущенных ресниц, словно пытался собрать картину по частям, но не получалось. И раньше, чем он вспомнил, что уже можно говорить, прозвучала последняя на сегодня фраза:
— Если тебе так сильно не нравятся мои вопросы, спроси первый в следующий раз.
Сэм вновь замирает под мягкими прикосновениями ладоней, кончиков пальцев, очерчивающих его скулы, словно под действием гипноза, и еле слышно произносит:
— А ты опять наврёшь? — но на это Люцифер не закатывает глаза и не злится (хотя Сэм уверен, что он очень хочет поспорить), только как-то загадочно усмехается перед тем, как посмотреть в ответ и исчезнуть с тихим шелестом крыльев.
— Только если ты тоже.