Work Text:
Пальцы у Вандера грубые, его прикосновения царапают спину Силко, словно язык гигантской кошки. Неважно, во что он заворачивается и под каким одеялом прячется, эти грубые ладони всегда находят его. Так Вандер проявляет свою любовь, превышая тот лимит прикосновений, при котором Силко знал, как себя вести.
Силко сказали расслабиться. Не то чтобы ему было нужно заняться чем-то помимо этого, нет! Просто лежать, позволять себя целовать... Это всё, чего хотел Вандер. Силко видит, какое удовольствие это приносит и ему, это видно по складкам под глазами, ямочкам на щеках и ненормальной чуши, вылетающей из его рта. По тому, что заставляет Силко ёрзать и покрываться сыпью.
Комплименты, которые не имеют никакого смысла. Милая чушь, бессмысленная и беспричинная.
– Просто позволь мне тебя любить, - сказал Вандер, когда он запротестовал. - И, конечно, я не шучу.
И он, разумеется, позволяет. У Вандера душа нараспашку, и свою вспыльчивость он носит на тыльной стороне рук. Ладони– для любви, костяшки пальцев – для того, чтобы раздавать боль.
Когда Силко переворачивается на спину, кажется, будто он обнажается. Это не имеет ничего общего с наготой. Это мягкая кожа его живота, подрагивающие бедра, все места доверия и смерти с пульсирующей кровью так близко к поверхности.
Вандер целует его кожу, вызывая дрожь, и быстро слизывает каждое мелкое подрагивание и вздох. Для Силко это больше похоже на то, что он прослеживает рубцы, оценивает их, находясь в одном грубом укусе от того, чтобы попытаться раскрыть Силко. Тот усмехается и притягивает Вандера для поцелуя.
Всё, что угодно, лишь бы отсрочить это неизбежное открытие, разоблачение, которое покажет те мрачные глубины, которые даже он сам не может постичь.
Теперь, когда Вандер переехал в дом Силко, всё кажется меньше. Он возвышается над хрупким столом, падает со стульев и вынужден поворачиваться боком, чтобы зайти на узкую лестницу. Он похож на человека, который потерялся в кукольном домике. И Силко, местная кукла, никогда не чувствовал себя более игрушечным, чем когда Вандер обхватывает его за талию или несильно сжимает его запястье.
Игрушка, которая пищит, если надавить на неё слишком сильно. Игрушка, которую придётся долго латать, прежде чем она придёт в негодность.
Силко хотел бы, чтобы подобные образы не приходили к нему так легко, но что он мог сделать? Ты можешь только наблюдать за тем, как людей калечат или разрывают на части, прежде чем возникнут ассоциации.
Каждый человек – просто холст в руках Вандера.
Гончая – так его стали называть на улицах. Потому что он не отпустит тебя, как только первый раз вцепится в тебя зубами. Потому что однажды он перегрыз человеку горло в пылу драки.
Эта сцена тоже выжжена на сетчатке Силко. Капающая на рубашку Вандера кровь, то, как головорез рухнул без костей, словно марионетка, оторванная от нитей. Силко не видел его, бедняги, лица – не то чтобы он испытывал к нему приятные чувства, он ударил Вандера ножом и потянулся за пистолетом, чтобы прикончить его в упор... Силко просто не хотел бы становиться свидетелем его смерти.
Тот день был такой катастрофой. И хотя в конце концов они убежали – Силко подталкивал Вандера вперед, подгоняя его и пытаясь унять его жажду крови – мертвецов было достаточно, чтобы родилась легенда, а из неё и Гончая.
И как хорошая Гончая, Вандер остался у Силко зализывать раны. Каким-то образом он так и не ушел. Его комплименты начались с насмешек, с замечания о мастерстве Силко в обращении с иглой. Но со временем они изменились, стали более серьёзными, более интимными.
Горячие шепотки в изгибе его шеи, обещания, выпаленные в ложбинку ключицы и захватывающие дух. Собственнические чары, обозначенные укусами и стонами... Это своеобразный жар, чуждый Силко, страсть, которая никогда не была им изучена.
Вандер ведёт его за собой. Утверждает, что хочет, чтобы они были вместе – не на вершине Пилтовера, не в руинах Совета или склонившись над договором, подписанным кровью, – а просто... всегда вместе.
Он признается в любви, клянется всегда идти по стопам Силко, быть его тенью.
– Ты мой, - бормочет он, выводя круги на спине Силко. - И я твой.
И что мог сделать Силко, кроме как поверить ему?
Жанна, богиня Зауна, рассеянно смотрит на свой борющийся народ. Она – лишь воспоминание, рисунок на стене, залитый потом и кровью.