Work Text:
— Глава Лань, это возмутительно.
О, ну вот. Сичэнь вздыхает, смотрит на документы снова и не понимает, что на этот раз. Точнее, он как раз-таки понимает. В документах нет ни единой ошибки, отчет идеален, ситуация в заклинательском мире абсолютно стабильна, и есть в подлунном мире только один вопрос, который будоражит сознание светил заклинательского мира.
— Что значит "Цзян Ваньинь"?
Это собрание с самого его начала обречено было превратиться в балаган. И хотя прошлое было проведено идеально — практически, мысленно перечеркивает общественное мнение Лань Сичэнь, памятуя о нелицеприятных заявлениях глав трех небезызвестных кланов — и последующее было общим голосованием так же передано ордену Гусу Лань на организацию, сейчас о прошлом порядке можно было лишь мечтать. Однако сейчас несколько глав кланов попросили о личной аудиенции после окончания общего собрания.
— Глава Лань, мы просим у вас достойного ответа! Еще никогда в истории не было ситуации, когда двое глав великих орденов связывали себя... подобными узами. А как же наследники? А как же баланс?
— Что не так с балансом, глава Яо? — Сичэнь и правда устал. Хотелось закрыть от всего этого, уткнуться куда-то в плечо Цзян Чэна и просто пожаловаться на то, какие некоторые невозможные идиоты. Поведение, за которое Сичэнь мог бы получить около восьми ударов дисциплинарным кнутом, к слову. Но, во-первых, об этом не знал никто, кроме Ваньиня, во-вторых, кто его осудит? Пусть попробует.
Начало отношений с главой Цзян повлияло благотворно на их обоих. Как бы парадоксально это ни было, но Лань Сичэню не хватало... Вспыльчивости. Конечно, он не позволяет себе ничего подобного в присутствии посторонних. Но возможность рано или поздно выплеснуть эмоции, повысить голос или использовать тренировку как способ выплеснуть накопившееся напряжение стало для него неожиданной отдушиной. Вместе с этим Цзян Чэн с появлением в своей жизни Лань Сичэня стал более рассудительным. Мягкости его словам это, конечно, не добавляло, но ноги других людей ломались реже. Если Сичэнь правильно подсчитал, за последний месяц он даже угроз физических расправ слышал раза в полтора меньше, чем раньше. Это точно был прогресс. Так они и жили — Цзян Чэн стал более спокойно относиться к некоторым вопросам, а Лань Хуань почти полностью принял свою неидеальность и право хотя бы иногда испытывать негативные эмоции. И прямо сейчас он был очень близок к тому, чтобы последовать примеру своего пока-еще-не-мужа — встать из-за стола и начать ломать конечности дерзнувшим глупцам.
— Баланс, — с нажимом и легкой ноткой нетерпения говорит Сичэнь, — как раз-таки в порядке. Попрошу заметить, что три из четырех великих орденов породнились при полной поддержке четвертого. Если у вас есть основания полагать, что баланс сил будет нарушен, спешу вас заверить, что этого не произойдет.
Сичэнь помнил этого заклинателя — он на одном из собраний прошлых лет весьма хвастливо бахвалился тем, что его дочь была отправлена в Юньмэн в качестве невестки, так как полностью удовлетворяла требованиям скрупулезного, дотошного и щепетильного главы Цзян. Сичэнь, тогда еще находившийся в компании своих названных братьев, уловил этот разговор краем уха и мысленно даже полюбопытствовал — что же там за список такой. Впрочем, несчастная дева в слезах покинула Юньмэн ровно через неделю. Лань Хуань узнал эти требования, доводившие девиц до состояний, близких к искажению ци, когда они с Цзян Чэном уже встречались. Лань Хуань очень долго смеялся и подшучивал над ним, обещая не демонстрировать высокий уровень заклинательского мастерства, потому что остальным требованиям он худо-бедно подходит, но вот с заклинательством ничего не поделаешь. Цзян Чэн терпел это недолго и на какой-то из тренировок адептов их орденов назвал Сичэня "женушкой". За это он, конечно, потом ответил, но самым забавным было иное — после оглашения их союза официально на одном из собраний в мире заклинателей наступил хаос, а конкретно — среди юных дев. Те, что жаждали найти себе сильного и авторитетного супруга, бросились с двойным усердием учиться музыке, этикету и литературе. Те же, что предпочли бы себе в супруги мягкого, но уверенного и кроткого мужчину, начали демонстрировать свой склочный, вздорный характер, напоминающий ураган. Было странно, но... Это работало. Это работало настолько хорошо, что Сичэнь не успел даже возмутиться, ведь у Цзян Чэна совсем не склочный и вздорный, а Сичэнь ни разу не кроткий и скромный. Ну, если только немного.
— Глава Лань, умоляю, войдите в разум! Это немыслимо.
— Уточните, пожалуйста, уважаемый глава Мэйхо, что конкретно вы не можете помыслить?
— Вы и глава Цзян! Это невозможно. Вам нужен достойный партнер — если вам не по нраву девы, это не страшно, но глава Цзян...
— А что же не так с главой Цзян? — мягко, елейно интересуется Лань Сичэнь, и некоторые из глав напрягаются, оглядываясь друг на друга в сомнении. Но главу Мэйхо было не остановить.
— Это не тот спутник, который вам нужен, это понимают все, кроме вас. Если наше мнение вам неинтересно, умоляю, прислушайтесь к своему дяде, он мудрый человек.
К дяде. Мысленно Сичэнь смеется — Лань Цижэнь после Вэй Усяня был готов буквально к кому угодно, поэтому, когда Сичэнь объявил свое решение, дядя лишь облегченно порадовался, что это человек, а не самый свирепый из мертвецов.
— Боюсь, мой дядя не совсем авторитет для меня в этом вопросе.
— Но так же нельзя, — не унимается глава Мэйхо. Кажется, он действительно искренне заинтересован, вот только не в благополучии Цзэу-цзюня. Остальные поддались на его уговоры в надежде просто прямо спросить о серьезности намерений, но никак не пытаться переменить решение главы великого ордена. Поэтому сейчас всем, кроме главы Мэйхо, было очевидно — Цзэу-цзюня попросту... Издевается. Издевается, раззадоривает, дразнит. И это было настолько странно и непривычно, но после объявления союза между Юньмэном и Гусу переменилось многое. В конце концов, даже для главы Цзян пришла весна, хотя все были уверены, что брака ему не видать, так почему Цзэу-цзюнь не может обзавестись подобными методами? Глава Цзян в бою одолевал своего противника либо силой, молниеносными и смертельными ударами сражая его наповал, либо брал на измор, пока жертва не падет замертво, только лишь подставляясь под меч или кнут. Сичэнь сейчас делал абсолютно то же самое, но использовал слова. У него это получалось — и это приносило внезапное удовольствие и некий охотничий азарт.
— Эй, постой, — Цзян Чэн нагоняет адепта Гусу, который с подносом направляется в сторону кабинета своего главы.
— Глава Цзян, — мальчишка кланяется так низко, как может с подносом в руках, — чем этот ученик может быть полезен?
— Ты к Цзэу-цзюню? Давай мне, я отнесу, хочу поговорить с ним наедине, — Цзян Чэн попросту забирает поднос, ненадолго приблизившись к мальчику, и он едва ли не падает в обморок. Не делает он этого только потому, что триста семьдесят пятое правило гласит — лежать в неположенных местах запрещено.
Цзян Чэн удаляется легкой походкой в сторону кабинета Сичэня. Настроение у него до омерзения хорошее, настолько хорошее, что аж тошно, а на языке будто вертится привкус юньмэнских сладостей. Кстати, надо будет купить парочку перед следующим визитом в Гусу — прятать конфеты в спальне главы ордена было не только удобно, но и весьма весело. Кто бы стал искать их там? Зато Цзян Чэн знал каждый тайник в лицо и мог найти каждый из них с закрытыми глазами, а Сичэнь очень мило ворчит, когда находит очередной мешочек. Поэтому к кабинету он подходит в приподнятом настроении, стучит в дверь, но это лишь дань приличиям в стенах чужого ордена — он оповещает о своем прибытии и спустя пару секунд открывает дверь, вот только...
— Какого?..
Его глазам предстает странная картина. Трое заклинателей жмутся к стене и пытаются что-то сказать, но откровенно боятся — Цзян Чэн знает это выражение лица. Еще один пятится к противоположной стене, а над ним нависает Лань Сичэнь с мечом наперевес. Кажется, он не услышал ни стука, ни звука открывающейся двери.
— Как смеешь ты, — Сичэнь тянет это тяжелым, угрожающим тоном и подходит все ближе, и меч в его руках едва ли не дрожит от хлынувшей в него ци, — сомневаться в моих решениях. Ты здесь глава ордена Гусу Лань? Или, может быть, ты сам — глава великого ордена? Так ответь, кто ты такой, чтобы раздавать советы и указания мне? Отвечай!
— Я-я-я... Глава Лань, прошу вас, будьте благоразумны, к-к-как и подобает достойному представителю вашего ордена.
— Я благоразумен настолько, — Сичэнь хмыкает и шагает еще ближе, загораживая главе Мэйхо вид на что угодно, кроме самого Лань Сичэня, — что благоразумно отпущу тебя, переломав тебе всего лишь ноги, чтобы они больше не могли приносить к порогу моего кабинета подобный вздор.
— Сичэнь? — Цзян Чэн все еще немного в шоке от увиденного, а потому так и стоит как какой-то младший адепт с подносом в руках, не очень уверенный, нужно ли ему вообще в это вмешиваться, до того странным это все было.
— Цзян Чэн? — Сичэнь тут же меняется в лице и оборачивается с приветливой улыбкой. И несмотря на ее мягкость, меч он держит твердо и с готовностью в любой миг занести его для удара. — Не мог бы ты подождать немного за дверью? Я почти закончил.
— Ладно, — просто соглашается Цзян Чэн, оставляет поднос на столе и выходит, закрыв за собой дверь. Иногда Ланям лучше не задавать вопросов. Поэтому он просто опирается о стену и еще раз проматывает в голове воспоминания этого нового Лань Хуаня. Можно было по пальцам пересчитать ситуации, когда он настолько открыто проявлял негативные или обычно порицаемые эмоции, но эта ярость была совсем уж новой и неожиданной. В этом лице читались чувство превосходства, надменность и демонстрация той самой высоты, которой никогда не достичь отбросам вроде этого... Цзян Чэн даже имени его не помнил. Зато это лицо Сичэня он запомнит надолго, уж до того редкая, но привлекательная картина выходила. Поднебесной несказанно повезло, что Лань Хуань — самый добрый, заботливый, справедливый и сострадающий заклинатель, какого только можно было представить. Иначе он точно мог бы захватить мир. Ну, или Цзян Чэн поставил бы мир на колени перед ним. Одно другому не мешает. Задумавшись, он даже не замечает, как пролетело время, но вот дверь распахивается — и главы выбегают из кабинета как стая нашкодивших щенков, попавшихся на горячем. Цзян Чэн заходит и с интересом осматривается. От прежней вспышки гнева не осталось ни следа — Сичэнь преспокойно разливает чай по чашкам.
— Что за переполох? — подойдя ближе, Цзян Чэн обнимает его со спины и кладет подбородок на плечо, — почему ты решил быть тираном и деспотом, а я, главный ночной кошмар любого переговорщика, не в курсе? Решил отобрать у меня славу самодура?
— Цзян Чэн, — Сичэнь тихо смеется и немного откидывается назад, доверительно устраиваясь в объятиях, — прости за это. Я вышел из себя, потому что они начали не просто сомневаться в моем решении, но оскорблять тебя.
— Ой, да пустое, — Цзян Чэн обнимает его крепче и притирается носом к шее так же, как делал сам Сичэнь, чтобы успокоить его, — идиоты будут болтать, разве это имеет значение?
— То есть если бы при тебе оскорбили меня, ты бы просто прошел мимо?
— Конечно, нет, — Ваньинь фыркает и ведет кончиком носа за ухо под тихое мычание Сичэня, — я бы переломал им всем ноги и приказал бы отрезать их болтливые языки.
— Не приказал бы.
— Ладно, не приказал бы. Но пригрозил бы точно. Но это я, а это — ты.
— Будем считать, что в семье всего должно быть поровну, — Сичэнь мягко выпутывается из крепких объятий, гладит Цзян Чэна по щеке и кладет ладонь на его спину, приглашая присесть за стол, — прости, пока здесь только гостевое место. У меня немного времени, которое я могу провести с тобой сейчас — эти... многоуважаемые главы отняли слишком много времени моего перерыва, я не успел даже перекусить, поэтому в нашем распоряжении только чай.
— Теперь и я хочу им ноги переломать, — Ваньинь усмехается, вальяжно садится, опершись на одну руку позади спины, — посмотри в нижнем ящике.
— Что, опять? — Сичэнь неверяще выгибает бровь, но в ящик лезет, — я же просил не раскидывать еду. Вдруг кто-то найдет?
— Ты просил не раскидывать в спальне, про кабинет не было и речи, — невозмутимо замечает Цзян Чэн и даже не пытается спрятать улыбку, просто смотрит поверх пиалы с чаем искрящимся, счастливым взглядом.
— Ты невыносим, — на всякий случай напоминает Сичэнь и жмурится от удовольствия совсем по-кошачьи, когда все-таки находит заветный мешочек со сладостями и берет одну из засахаренных ягод.
Цзян Чэн любуется Сичэнем и думает о том, что если бы его кто-то посмел оскорбить, этому идиоту пришлось бы умереть, чтобы эти слова не достигли слуха Цзэу-цзюня. И хотя сегодняшняя история в очередной раз доказала, что Лань Хуань в защите нуждается так же, как свирепый мертвец, но защищать свое для Цзян Чэна было так же важно и нужно, как дышать. Особенно, если это то "свое", которое наконец-то принадлежит исключительно Цзян Чэну и больше никому.