Work Text:
Так неумело, так несмело —
Танцует север, танцует север.
Так обречено, так оголтело —
Танцует север, танцует север…
Радиопомехи — «Танцует север»
Как-то раз семилетний Сережа Разумовский во время новогоднего праздника в детском доме спросил, когда уже будут поджигать елку и разрешат ли им, детям, покинуть помещение прежде, чем загорится весь актовый зал. Тогда воспитательницы, подумав, что он шутит, заявили, что подобный юмор — это неправильно и неуместно. Сейчас Сергей Разумовский ответил бы им, что сама по себе праздничная елка в конце декабря — это куда более неправильно и неуместно.
Он моргает и, нахмурившись, отрывает утомленный взгляд от насмешливо-желтых огоньков гирлянды, отгоняя непрошенное воспоминание и окидывая взглядом праздничное дерево. В голове тяжело и несвязно то ли от таблеток, то ли от того, как тошно от самого себя.
Елка красуется посреди гостиной очередной съемной квартиры. Оно и неудивительно: в это время года такие квартирки — полные безлико-симпатичной мебели и светлых тканей — обычно снимают многочисленные желающие отметить праздники в новом месте: путешествующие вместе друзья, влюбленные парочки в романтической поездке или дружные семьи.
Сережа безрадостно усмехается: их случай не был ни тем, ни другим, ни третьим.
А потому елка абсолютно неуместна и неправильна.
Он опускает взгляд и возвращается к своему занятию, пытаясь разогнать свинцовый туман в голове.
Щелк.
С пластиковым хрустом из блистера в «таблетницу»-органайзер выпадает очередная капсула.
Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк.
Блистеры пустеют один за другим. По пять таблеток в каждый отсек.
Сережа хмыкает себе под нос: тоже своего рода адвент-календарь. Уместный такой, правильный.
Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк.
Щелк-щелк-щелк.
Щелк-щелк.
Щелк.
Сережа выныривает из омута мыслей и обнаруживает себя все так же сидящим на по-дурацки ярком красном диване. Взгляд прикован к зияющим в ответ пустыми глазницами блистерам на столе. На них застыл, искажаясь, неправильно-желтый свет гирлянды на елке.
Сережа поднимает усталый взгляд.
До чего же глупая елка.
Странно, что Олег не попросил хозяина жилья убрать ее перед тем, как они въехали. Как будто кто-то из них собирается праздновать. Как будто есть, что праздновать.
Хотя, в целом, повод для праздника можно найти всегда, да?
Вот уже несколько месяцев Сережу не держат в подвале. Восхитительно! Вот уже несколько месяцев, как они с Олегом начали перебрасываться ничего не значащими фразами. Браво! Вот уже несколько месяцев Сережа готов рвать на себе волосы от постоянного чувства вины, которое лишь усиливается, когда Олег мрачнеет и отворачивается в ответ на очередное «прости», которое завершает каждый их обрывочный двухминутный (с ума сойти!) диалог. Отлично, за это нужно выпить!
Но, пожалуй, не чокаясь.
Возможно, счел это достойным поводом для пары бокалов (или бутылок?) и Олег, пропадающий где-то в глубине просторной квартиры. Не то чтобы теперь они много времени проводили в одной комнате, но его отсутствие по-прежнему остро ощущается, неприятно холодит и…
До чего же неуместная елка.
Безразлично горит, раздражая воспаленный разум огоньками, потерявшимися в пушистых лапах, — единственный источник света в комнате. Сережа выключил бы гирлянду, дабы прекратить эту пытку призраками нормальной жизни, но для этого нужно оторвать взгляд от разбросанных по столику блестящих блистеров. На это сил решительно нет.
Сережа вдруг понимает, что сегодня — тридцать первое декабря. Он и не заметил, как оно подкралось. Тяжелый, болезненный взгляд находит маленькие часы на комоде в углу. 23:40. Но какая, впрочем, разница?
Интересно, знает ли Олег? Сережа метафорическими щипцами лезет в глубь сознания, пытаясь ухватить за краешек то ли выцветшие, то ли кислотно-яркие воспоминания.
Олег раньше, в той жизни, любил Новый Год. В детстве — откровенно, с твердой верой и смелой надеждой на счастье в грядущем году. Долго такие светлые чувства прожить, конечно, не могли.
Очень скоро Олег стал делать вид, будто праздник ему безразличен. Но Сережа всегда знал, что это не так. Понимал по тому, как неуловимо менялось поведение друга в преддверии заветной даты, по тому, сколько значения тот придавал новогодним желаниям и каким взглядом широко распахнутых глаз смотрел на хиленькую ель в школьном актовом зале.
Позже, в съемной квартирке, где, подражая снегу на улице, с потолка от каждого хлопка двери сыпалась штукатурка, можно было вновь (и впервые) не скрывать своей любви — к празднику и не только. Можно было, притащившись с мороза, целоваться прямо на пороге под известковым снегопадом. Можно было резать вместе салат, воруя чужие семейные традиции, вдыхая аромат поставленных в вазу на обеденном столе еловых веток, подобранных с дороги, где на днях расположился елочный базар. Можно было с шаткой верой и несмелой надеждой взглянуть грядущему году в глаза, перехватив теплый взгляд родного человека напротив.
Можно было. В той жизни можно было все. А в этой — пять пуль и по пять таблеток в каждом отсеке органайзера. И зачем-то елка в углу гостиной с кроваво-красным диваном.
Сережа ощутимо дергается, когда чужая ладонь одним движением сметает в сторону пустые блистеры — искры гирлянды перемещаются, скользят по серебристому пластику. На стол с тихим стуком опускается тарелка с фруктами.
Олег садится рядом. Сережа боится на него посмотреть. Елке и ее равнодушно-желтым огонькам нет абсолютно никакого дела до повисшего в комнате напряжения.
Они молчат. Мысли в Сережиной голове — сплошной туман вины и звериной тоски, ломки даже, по сидящему так близко человеку. Взгляд беспокойно скользит по ели, белому ковру, столику, ярким апельсинам на тарелке. Перехватывает движение сбоку.
Сережа переводит потерянный взгляд в сторону. У Олега на коленях — радио. Небольшое, черное. Сережа подвисает ненадолго, а потом вспоминает, как Олег однажды вернулся с устройством в руках из города. Рассказывал что-то про то, что оно нашлось на блошином рынке, встретившемся по пути, что оно сломанное. Захотелось, мол, руки занять, попробовать починить. Сережа тогда кивнул, не зная, что ответить. Хотелось тогда только еще раз бестолково совершенно, невпопад, извиниться.
Он наблюдает, как Олег осторожным движением вытягивает антенну, и, надо же, радио и впрямь работает. Оно шипит тихонько ровным белым шумом, почти перекрывая сиплый шепот:
— Представляешь, правда починить смог. Там пустяковое дело оказалось.
Сережа кивает, почувствовав на себе взгляд, не поднимая глаз от чужих рук. Олег ставит радио на столик, когда оно, все еще немножко шипя, вдруг находит волну. Тихая, ритмичная мелодия растекается по комнате. Олег убирает руки от устройства, и Сереже представляется, что чужие губы трогает слабая удовлетворенная улыбка. Он не рискует поднять взгляд и разочароваться, узнав, что это не так.
— Тридцать первое сегодня, — тихий, такой неправильно тихий голос Олега почти сливается с неясной песней по радио. — Полночь скоро.
Хочется сказать, что здесь это не особенно важно, потому что в Европе больше празднуют Рождество. Хочется сказать, что это вообще не важно , потому что от всепоглощающей тоски и чувства вины хочется вздернуться на этой самой елке. А может быть, хочется просто снова извиниться. Но тогда Олег, скорее всего, уйдет. Опять. И они останутся даже без заветных двух минут разговора ни о чем.
Сережа лишь молча кивает, чувствуя, но не видя за завесой волос, как на него смотрят в упор.
Он разглядывает чужие пальцы, натягивающие пониже рукава черного свитера. Наверняка, опять руки замерзли. Олег всегда терпеть не мог холод и стремился зимой укутаться во всю теплую одежду сразу.
Сережа не очень понимает, как это происходит, но он вдруг берет правую руку Олега в свои ладони.
Он делал так в самом детстве.
Сережа растирает и впрямь холодные пальцы.
Он делал так в юности, алея щеками, притворяясь, что это обычный дружеский жест.
Оглаживает тыльную сторону огрубевшей ладони.
Он делал так в темноте крохотной спальни с невнятными желтовато-розовыми обоями.
Почти тянется коснуться губами костяшек чужой руки…
Сережу прошибает холодный пот, он испуганно отпускает ладонь Олега, отшатываясь на край дивана. Сердце гулко бьется где-то в горле. Самому не ясно, как хватило наглости на подобное. Они даже не разговаривают толком, а Сережа вдруг позволяет себе такое. Сам Олег ведь к Сереже без острой необходимости не прикасается — что совсем неудивительно, конечно. Как будто он от этого мог бы теперь испытать что-то кроме неприязни, кроме растерянности, кроме боли . В панике Сергей переводит виноватый и испуганный взгляд на лицо сидящего напротив.
В чужих глазах (оказывается, таких красивых и грустных в предательски-желтом свете гирлянды) много чувств, но каждое — неизвестное, зашифрованное. Даже очевидный немой вопрос в изгибе приподнятых бровей — о чем?
— Извини, Олег. Я не знаю… Я, — Сережа запинается, выдавливая царапающие горло слова, вычленяя из пламенеющего в панике сознания внятные выражения, вновь упираясь взглядом в пространство, - лишь бы не в глаза напротив. — Прости. Мне не стоило.
Дерганным движением он поправляет волосы и подрывается с места, обходя столик, роняя пару блистеров. Намеревается сбежать прочь из комнаты с издевательски блестящей елкой, но Олег вдруг тоже быстро поднимается, встает напротив, преграждая путь. Сережа держит голову ровно, но смотрит куда-то за чужое плечо. Заглянуть в лицо — страшно, в глаза — больно.
Какое-то время они стоят молча, замерев. В голове тяжело и мутно. Думается, может, сейчас Олег замахнется и наконец ударит его: равнодушные огоньки гирлянды сольются от выступивших слез в неясный блик, попав в поле зрения, когда голову откинет в сторону от удара и шипящая по радио мелодия обратится в звон в ушах. Было бы уместно, было бы правильно . То, что Олег ни разу не попытался придушить его, вообще казалось Сереже поразительным: он и сам себя рад бы приговорить.
Олег вдруг кончиками холодных пальцев прикасается к кисти Сережиной руки — едва ощутимое быстрое движение. Тот заметно вздрагивает, невольно вскидывая взгляд. Олег, по абсолютно неясным причинам, точно не злится, что-то совершенно загадочное плещется в его глазах:
— Серый…
Привычное когда-то обращение повисает в воздухе. Олег осекается, отводит взгляд, рассматривая рыжую прядь у бледного, застывшего маской вины лица. Прокашливается. Выдыхает четкое:
— Давай потанцуем?
Сережа чувствует, как невольно ползут вверх брови.
— Что?.. — хочется спросить ему, но губы лишь приоткрываются в вопросе, так и не издав ни звука.
Олег вместо ответа, переведя взгляд на бледные, зимние веснушки на чужих щеках, берет за запястье и опускает ослабевшую узкую ладонь себе на здоровое плечо. Сам же кладет руку на напряженную Сережину спину пониже лопаток. Второй рукой, костяшками пальцев, осторожно касается чужой ладони. Все еще оцепеневший в неверии Сергей, ведомый каким-то рефлексом из той жизни, отвечает на движение, сплетая пальцы, чуть приподнимая их руки.
Мелодия, с перебоями, с шипением старого радио заполняющая пространство, должна бы звучать в голове, задавая ритм движениям. Но слышно лишь заполошный гул сердца. Видно — лишь блики гирлянды в уголке чужих извечно печальных глаз, пойманные взглядом в ту секунду, на которую Сережа позволяет себе поднять взор.
Спустя какое-то время звуки все же проникают в бьющийся в истерике от неприятия возможности происходящего разум: спокойная, тихая песня на незнакомом языке. Впрочем, любой язык сейчас, что неизвестный, — Сережа в этот момент едва ли смог бы понять и русскую речь.
Они едва двигаются, неловко переступая с ноги на ногу. Олег все так же смотрит куда-то на пряди Сережиных волос, а тот, напротив, не может оторвать взгляд от чужого лица, на котором застыло нечитаемое выражение.
Когда-то Сережа умел танцевать вальс, когда-то он умел танцевать танго. Сейчас задачей повышенной сложности кажется необходимость сделать очередной крошечный шажок: лишь бы не оборвать нелепую пародию на танец, ритм которого едва ли имеет что-то общее с шипящей по радио музыкой. У этого танца гораздо больше общего с настороженно-желтыми огнями гирлянды. И то, и другое — неуместно. Но одно из них — ощущается парадоксально правильно.
Взгляды вдруг встречаются, Сережа, кажется, забывает выдохнуть. Что-то вздрагивает в грустных карих глазах, Олег вдруг кружит их на секунду, меняя местами, удивительным образом попадая в такт мелодии. Огоньки перестают отражаться в темных зрачках, Олег опускает веки. В Сережиной голове все путается и смешивается. Только гирлянда все такая же шипящая, только музыка все такая же неуверенно-желтая, только Олег, кажется, оказывается на пару сантиметров ближе.
Воздух вокруг кажется плотной, осязаемой смесью звука и света. В этом воздухе сложно сдвинуться с места, делая незначительный шажок навстречу. Едва ли возможно податься чуть вперед, несмело утыкаясь лбом в чужое плечо: не положив голову, нет, — едва касаясь. Этот воздух почти нереально вдохнуть, когда холодная ладонь на спине вдруг начинает ощущаться чуть весомее, реальнее.
Сереже кажется, что его бьет крупной дрожью. В груди клокочет — вроде бы, в побочках каких-то таблеток, от которых так лихорадочно в голове, была прописана аритмия сердца. Шаг, другой. Что чувствовать — непонятно. Хочется отшатнуться прочь, потому что он не заслуживает этой странной, неуместной совсем близости. Хочется, наверное, расплакаться и до севшего голоса вопрошать: почему-почему-почему Олег делает это, почему он все еще здесь, а Сережа все еще жив. Для чего? Но он уверен, что заплакать не смог бы при всем желании, задать вопрос — тоже: лишь вновь начал бы извиняться.
Поэтому он поддается другому желанию — совсем эгоистичному, такому, каким он повиновался всегда. Он смещает тяжелую от мыслей голову, неловко положив ее на чужое плечо. Черный ворс свитера колет щеку, взгляд бездумно следит за их слившимися в целое, призрачными в волнующе-желтом свете тенями на полу. Возможно, только кажется, но Олег прижимает его к себе чуть сильнее, и если лишь на мгновение прикрыть глаза…
Олег вдруг с тихим шипением втягивает воздух сквозь зубы, дергаясь всем телом, и Сережа в ужасе отстраняется. Он запоздало осознает, что опирался на простреленное плечо. Шипящая желтая мелодия смешивается с набатом сердца в истерическую мысль: он опять причинил Олегу боль. Опять .
Сережа лихорадочно мотает головой, пытаясь отстраниться под взглядом печальных, темных глаз, но чужая рука, все еще покоящаяся на спине, не дает полноценно этого сделать, позволяя отойти лишь на шаг. Сережа упрямо прижимает сжатые в кулаки руки к груди: лучше не касаться вовсе, может, тогда он не причинит вреда.
Сережа вскидывает взгляд, не переставая, как болванчик, отрицательно мотать головой. Задыхаясь от обеспокоенного и усталого выражения чужих глаз, выдавливает из себя:
— Олег, Олег, прости, пожалуйста, прости меня, мне так жаль, мне…
Поток тихих сбивчивых извинений неиссякаем. Олег устало прикрывает глаза. Сережа, по инерции продолжая шептать слова прощения, вновь дергается, пытаясь сбежать: лишь бы не разочаровать еще сильнее. Припадочно-желтые огоньки гирлянды почему-то размываются за чужим плечом в неясное светлое пятно.
Олег вдруг подается вперед, накрывая чужие дрожащие губы своими.
Сережа вздрагивает и замолкает на полуслове. В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь очередной шумной мелодией по радио. Из головы выбивает все мысли разом. Сережа боится вдохнуть или пошевелиться.
Олег не целует. Он просто прикасается губами к Сережиным, не двигаясь, зависая так на несколько мгновений. Это не поцелуй, это что-то совершенно иное. От поцелуя так не рвется душа, не текут по щекам безудержные слезы.
Олег отстраняется от окаменевшего вмиг Сережи, вновь отступая на шаг. Тот смотрит, онемев, широко распахнув глаза, но почти ничего не видя от слез. Слишком отчетливо слышит причудливую мелодию и едва перекрывающий ее сиплый, утомленный голос:
— Извини, руки заняты, а надо же как-то заставить тебя перестать.
Сережа моргает несколько раз, проясняется взор. На чужом лице — в изломе бровей, в нервно подергивающемся уголке губ, в краешках глаз и подрагивающих ресницах — едва теплящаяся искорка горького веселья, искорка надежды .
На что?
Сережа еще раз обессиленно мотает головой. Едва осознавая, что делает, подается вперед. Хочет коснуться уголка губ ответным непоцелуем, но вместо этого сухо мажет губами и кончиком носа по влажной, соленой дорожке на чужой щеке. Широкая ладонь Олега ложится на затылок, устраивая горящую, тяжелую Сережину голову на здоровом плече. Тот так и замирает, безвольно опустив руки по швам, не смея прикоснуться. В голове лишь белый шум с призвуком ненавязчивой мелодии.
— С Новым Годом, Серый, — сипло, осторожно раздается над ухом.
Сережа приподнимает налитые свинцом веки, отыскивая взглядом крохотные часы на комоде в углу. 00:17.
— С Новым Годом, Волч.
Больше ни один из них не произносит ни слова. Мелодия запинается и, в конце концов, все же срывается в сплошной белый шум.
Гирлянда на правильно-неуместной елке все так же невозмутимо горит обнадеживающе-желтым светом.