Work Text:
В четыре года Леон Кеннеди много не думал. У него были самые лучшие мама и папа, своя комната, и самый крутой игрушечный пистолет. И ещё море других игрушек. Даже маленькая приставка, которую ему подарили на четырёхлетие. Ему было достаточно.
В пять лет Леона Кеннеди вынес из дома на руках дядя-полицейский. Лучшие мама и папа лежали на полу в гостиной, словно сломанные куклы в детском саду, в который Леон так не любил ходить, потому что там были противные девчонки и невкусная каша с комочками.
Мама с папой почему-то всё никак не вставали. И лежали в красных лужах. Это же просто краска, они готовили ему сюрприз, а потом что-то хлопнуло несколько раз. Это были воздушные шарики, точно. И, устав их надувать, мама и папа уснули. Они же просто спали, верно?
Верно?
В пять лет Леон Кеннеди впервые полетел на самолёте. Он не мог сказать, что было страшнее, аэропорт или сам самолёт. Всё гудело, всё шумело, страшные и суровые дяди и тёти заставляли проходить его через рамки и сканировали странными штуками. А потом его посадили в самый настоящий самолёт. И он полетел.
Ему сказали, что он летит в Италию, к бабушке и дедушке, и что он теперь будет жить с ними. У него были самые настоящие бабушка и дедушка? Ну ничего себе!
Жаль, что мама и папа не рядом. С ним какая-то тётка из опеки, как ему она сказала. А ещё от неё пахло квашеной капустой. Их соседка, миссис Уилсберри, всегда также пахла. А от мамы пахло мимозой. Леон крепче сжал своего плюшевого мишку. От него тоже пахло мимозой.
Леону Кеннеди сказали, что он уже большой мальчик, и плакать нельзя, но почему-то всё равно очень хотелось. И к сильному папе на ручки тоже хотелось. Он всегда обнимал Леона до хруста, зато после таких объятий всегда было очень тепло.
Самолёт гудел в воздухе, а Леон Кеннеди тихо плакал, смотря в окно. Облака плыли внизу. И тётка из опеки храпела над ухом. А ещё она всё время ошибалась в его имени, называя его Лео, Леонардом, а один раз даже Леонидом. А он Леон! Это мама выбрала!
Италия ошеломляла. Здесь все тоже шумели, как в аэропорту, все куда-то ехали, разговаривали, а ещё здесь было намного жарче, чем в его родном городе.
Они долго-долго ехали по извилистым дорогам, пока не подъехали к одному из домов на длинной-длинной улице. Леон был рад выбраться из машины, потому что весь салон пропах квашеной капустой.
А дальше Леон совсем запутался в людях, потому что их было очень много.
Высокий суровый дядя с чёрными усами представился чудным именем, которое мальчик всё никак не мог выговорить, крепко-крепко сдавил его в объятьях, как папа, и назвался его дедушкой, черноволосая женщина, от которой пахло чем-то вкусным, тоже его обняла, совсем как мама, и, поцеловав в лоб, представилась Пакитой, и оказалась его бабушкой, а ещё вокруг было много-много взрослых и детей, старше его и нет, и они все тоже представлялись, а дети ещё и обнимали.
В пять лет Леон Кеннеди многого не понимал. Как и того, почему он больше не с мамой и папой, а в этом большом шумном доме. Но почему-то плакать ему не хотелось. Да и дом, в общем, и не был таким шумным, а был тёплым. Прямо как дом, где Леон жил раньше. Ему было достаточно. И руки больше не цеплялись за плюшевого мишку так сильно.
К семнадцати годам Леон Кеннеди-Марчетти, прозванный ласково домашними "ураганчиком", потому что умудрялся наводить суету и влипать в самые разные истории, уже давно выучил имена всех членов своей семьи, а, когда-то бывшие шумными и непонятными, дом и город, стали самыми родными для него местами.
Дедушка Бенигно, чьё имя он в пять долго не мог выговорить, больше не казался суровым, но обнимал всё также крепко, а бабушка Пакита пекла всё такие же восхитительные печенья, и постоянно ерошила его волосы, пусть и стала на две головы ниже.
Его кузины, Белла и Паола, которых он раньше не понимал, потому что "ну это же девчонки, как с ними может быть интересно?", стали для него самыми надежными товарищами в играх и шалостях.
Его кузены, Вито, Кармин и Лоренцо научили его драться, и вместе они облазали весь Равелло вдоль и поперёк, однажды даже чуть не утонули в море, за что закономерно получили. Получали они, в общем-то, не то чтобы часто, но заслуженно. Впрочем, такое обстоятельство их энтузиазм никогда не гасило.
А ещё было огромное число троюродных и дальше братьев и сестёр, дядюшки, тётушки, двоюродные бабушки и дедушки, большинство которых жили не в Равелло, а в соседних городах и деревнях, что не мешало им в обязательном порядке собираться на Рождество, да и просто заскакивать в гости.
Все они стали для Леона самыми дорогими людьми, без которых он себе жизни не представлял. А мишка, которого он привёз с собой, за двенадцать лет поистрепался, и теперь гордо стоял на полке.
Однако путь Леона лежал в Америку, в полицейскую академию. Как домодчадцы, среди которых был и дядюшка Марко, сам бывший полицейским, ни отговаривали его, Леон отступать не собирался.
Он обязан был стать полицейским. Хотя бы чтобы не дать как можно большему числу детей пройти через то, что пришлось пройти ему самому.
Леон Кеннеди ещё не знал, как много раз в будущем пожалеет о своём решении. И ещё не знал, как будет благодарен своей семье.
Учёба в академии пролетела, как один миг. Но Леон никогда не забывал о тех, кто ждал его в Италии. На всех каникулах он, игнорируя любые приглашения однокурсников, мчал в аэропорт, чтобы вернуться домой.
Он обнимал своих кузин, уворачивался от подзатыльников кузенов, жал руки дедушке и дядьям, терпел трепание щёк от тетушек, и просто наслаждался ощущением дома. И обязательно просаливался морским воздухом, проводя часы у моря, потому что в Америке этого очень не хватало. Ну и отъедался домашней стряпнёй, конечно. Однажды бабушке даже пришлось перешивать ему пуговицы на форменной рубашке, потому что иначе она еле сходилась.
А потом выпустился, причём с отличием, что и позволило его просьбе о направлении в Раккун-Сити быть удовлетворённой.
Лучше бы её "потеряли", как и просьбы других курсантов.
В родной Равелло из Раккун-Сити Леон вернулся совсем другим. Ему позволили повидаться с семьёй, прежде чем отправить в лагерь на тренировки для спецагентов.
Когда бабуля Пакита заметила седую прядь в его волосах, она не сдержала слёз. А потом баюкала рыдающего Леона в своих объятьях, сидя на кресле у камина, пока сам Леон сидел на полу, как в детстве.
Та короткая неделя, которую он провёл дома, прежде чем его с головой окунули в очередной ад, была тем, что позволило ему не сойти с ума и не умереть, когда он в очередной раз харкал кровью из-за физической перегрузки.
Воспоминания о семье держали его тогда, когда ему казалось, что он сейчас сломается.
И он выдержал. Он выдержал всё.
Каждый свой, такой редкий, отпуск Леон проводил дома, в родном Равелло, наблюдая, как течет жизнь его семьи, с болью отмечая, как исчезает сила из рук дедушки Бенигно, и как бабушке Паките стали нужны очки для чтения рецептов.
Он не смог приехать на выписку его дорогой кузины Паолы из роддома, когда она родила своего первенца, которого назвали Лукой, но успел на выписку Беллы, когда та родила тройняшек, что в их семье бывало редко, и даже стал одной из них, Николетте, крестным отцом.
И каждый раз, когда приезжал, всегда старался быть лучшим крестным и дядюшкой, каким только мог.
Леон не делился подробностями своих миссий, не только из-за актов о неразглашении, нет. Он не хотел, чтобы его люди, его близкие, знали, чем он на самом деле занимается. Такие подробности точно не для них.
И он всячески отговаривал своего племянника Джованни от того, чтобы тот стал "таким же крутым солдатом, как ты, дядя Леон". Нет, этот крест нести только ему, и никому больше.
Леону было страшно себе даже представить на миг, а что было бы, не будь у него никого. Будь он полным сиротой. У него была семья, и когда он возвращался в большой дом, полный веселья и света, ему, даже после крайне тяжкой миссии, становилось легче. Становилось теплее. Только благодаря их поддержке он не запил или вообще не покончил жизнь самоубийством.
Иногда, в самые тёмные и нехорошие ночи, рука сама тянулась к пистолету, потому что воспоминания о том, что он видел на своих миссиях, превращались в цемент, застывающий на ногах и тянущий в бездонную пучину.
А потом он вспоминал, что есть место, где его ждут, где по нему скучают, где его любят, и он сжимал зубы, и он шёл дальше.
К сорока годам Леон Кеннеди-Марчетти, но, к его вящему недовольству, по военным документам просто Кеннеди, потому что сочетание Кеннеди-Марчетти было слишком длинным, и в печатную строку не помещалось, был пять раз дядюшкой, и даже, подумать только, уже был двоюродным дедушкой. Слава Богу, только единожды.
Но он был один. И, к ещё большому его недовольству, старшие сеньориты не оставляли надежд свести его с кем-нибудь, потому что это не дело, когда ты являешься дедушкой, пусть и двоюродным, и при этом самому не быть даже отцом.
Проблем в своём семейном положении сам Леон не видел. Как вообще с такой работой какие-то отношения иметь, если он родичей-то, дай Бог, раз в год видит на Рождество?
А потом случился Крис.
Нет, случился Крис уже давно, честно говоря.
Был сначала просто знакомым, с которым они несколько раз пересекались, иногда на миссиях, иногда на гражданке, когда Клэр вытаскивала их обоих, чтобы развеяться, но, постепенно, их общение перетекло в дружбу.
Видеться стали они чаще, разговаривать больше. Обменялись номерами, звонили друг другу, писали.
Всё случилось, в общем-то, прозаично. Просто в одну встречу оба поняли, что им друг с другом хорошо, и говорить, и просто молчать, потягивая пиво за просмотром какого-то кино, которое порекомендовала им Шерри.
Это не было страстью, слепой и яростной, не было отчаянным желанием, граничащим с безумием, нет. Это что-то было очень тёплым, очень домашним, уютным, как дом в Равелло, дорогу в который Леон никогда не забывал.
И вот теперь Леон в очередной раз летел домой. Но он был не один. Крис сидел на соседнем кресле, и сопел, иногда тихо всхрапывая, и, то и дело, укладывая голову на плече Леона поудобнее.
Знакомство Рэдфилда с семьёй Леона стало для самого Рэдфилда большой неожиданностью. Зато он понял, откуда у Кеннеди столько воли к жизни и умения найти хорошее в любой ситуации. У него просто вся семья такая.
Нет, Леон всю дорогу до дома его родни увещевал Криса, что заочно тот уже всем понравился, и что примут его с распростертыми объятьями, но такого размаха Рэдфилд не ожидал.
Когда они только зашли в дом, к ним навстречу вышла бодрая старушка, которая была ему ниже плеча, долго смотрела на него, а потом заулыбалась и ласково потрепала его, взрослого бородатого мужика, за щеки, и сказала, что рада, что её Леон в таких надёжных руках.
А дальше начался круговорот из рукопожатий, объятий и детских звонких голосов, засыпающих Криса тысячей вопросов по типу "Ого, а Вы тоже военный, как наш tio?" или "А откуда у Вас этот шрам на руке, от пули, да?".
Крис и не успел собраться и освоиться толком, как оказался за праздничным столом, который собрали по случаю Рождества. Но он с искренним удовольствием участвовал в застольной беседе, пробовал новые для себя блюда, среди которых ему особенно понравилась фаршированная свиная нога, и даже посмотрел обращение Папы Римского, во время которого, специально для него, включили английские субтитры, за что Крис был действительно благодарен.
Единственный человек, чей колючий взгляд иногда Крис на себе ловил, был дедушка Леона. Это было странно, вроде бы Рэдфилд никак его не оскорблял и ничего такого не делал...
А потом Леон его отвлёк, и, пряча покрасневшие уши под волосами, объяснил ему, почему дети повесили над них головами венок из омелы. И Крис, абсолютно счастливый, под радостные крики и пожелания счастья, Леона поцеловал.
Дедушка Бенигно выловил Леона, когда тот помогал Паоле убирать со стола.
Леон не понимал, почему старик так долго на него смотрит, а потом тот проворчал:
– Дочке моей американец, папашка твой, никакого счастья не принёс. Зачем тебе ещё один? Мало было?
Леону хотелось кричать, хотелось доказать, что тот не прав, что Крис не такой, что он действительно любит его, что..
Леон не стал кричать, ведь это было бы крайне невежливо. Но и допустить такого отношения к Крису он тоже не мог. Вместо этого он лишь произнёс:
– Nonno, прости, но ты не прав. Просто дай ему шанс, прошу тебя, и ты увидишь сам, что он совсем не так плох, как многие американцы.
Леон специально не упомянул своего отца. Слишком сильна была рана старого Бенигно, слишком сильно он любил свою безвременно ушедшую дочь.
За те две недели отпуска, которые Крис и Леон провели в Равелло, Леон провёл Криса по всему городу, по всем улочкам, и даже рассказал про то, как он и его кузены когда-то чуть не утонули в море, на спор заплыв в глубокую его часть. Рэдфилд после этого не удивлялся тому, что Леон умудряется влезать в самые опасные миссии и сохранять в них самообладание. Уж если он в детстве такое творил..
И все эти две недели вся семья Леона относилась к Крису, как к своему. Самые младшие из Марчетти обожали виснуть у него на руках, а Рэдфилд был и не против, мужчины расспрашивали его про виды оружия, с которыми он успел поработать, и про места, в которых успел побывать, а женщины с удовольствием предлагали новому лицу попробовать их стряпню.
И, как итог, бабушке Паките пришлось перешивать пуговицы на его рубашках, потому что сходиться они закономерно перестали. Леон тогда смеялся до слёз, но потом, той же ночью, извинялся так тщательно, и со всем рвением, что завтрак они благополучно проспали. Благослови, Господь, души строителей дома за то, что они сделали спальни со звукоизоляцией.
В день перед их отъездом, Бенигно сам подошёл к Крису, и, откашлявшись, сказал:
– Знаешь... ты – действительно хороший человек, как Леон и говорил... Ему с тобой повезло... – он задумчиво поправил свои очки и продолжил, – ...Если бы ты был моим сыном, я был бы бесконечно горд этим.
Скажи кто Рэдфилду, что он, сорокалетний военный под два метра ростом и метр в плечах, будет сдерживать слёзы из-за простой, но искренней, похвалы, он бы не поверил.
Но он сдержался, пожал старику руку, и ответил, что благодарен за такую оценку.
Ехидный Бенигно на это лишь дал свое благословение на брак, при этом подгадав момент так, чтобы это совпало с выходом Леона из кухни, на которой он помогал Белле, а потом, понаблюдав за вспыхнувшими щеками обоих, и послушав смущенные оправдания вроде "Мы ещё не думали об этом..." ушёл, посмеиваясь.
– Страшный человек твой дед, – отдышавшись и согнав с щёк румянец, хмыкнул Крис, – Одними словами может из колеи выбить.
– Не то слово, он знаешь как меня отчехвостил, когда я в пятнадцать у нашей соседки яблоки своровал? Даже от ремня так не было, – фыркнул Леон, подлезая к Крису в объятья.
– А... насчёт брака... – начал Крис, осторожно изучая реакцию Леона.
– А ты против? – приподнял бровь Леон.
– Нет, что ты, что ты, – Крис мягко поцеловал Кеннеди в уголок губ, – А ты? – его глаза сверкнули весельем.
– Ну конечно же я не против, – заулыбался Леон, потянувшись за новым поцелуем.
– Чур главным блюдом будет пицца с ананасами, – не преминул возможностью подколоть Леона Рэдфилд.
Леон, притворяясь оскорблённым до глубины души, положил руку на сердце, – Только через мой труп! Никакой пиццы с ананасами на моей свадьбе, – он выглядел расстроенным и обиженным, да только Крис прекрасно видел искры смеха в его глазах.
– О, ну хорошо, никакой пиццы с ананасами, так уж и быть, – Крис перехватил руку Леона, оставляя поцелуй на костяшках пальцев.
– Вот спасибо, одолжение века, – зафырчал Леон и сам поцеловал Криса, мягко и нежно, запуская руку в короткие волосы Рэдфилда.
Возвращаться в Америку было тяжело. И Крис теперь понимал, почему первые несколько дней после этого Леон всегда ходил мрачный.
Тяжёлые рабочие будни, с кровью, смертями, наследием Амбреллы, которая всё никак не упокоится, и ещё массой таких неприятных вещей как работа в разных организациях и отсутствие возможности быть рядом постоянно, наводили тоску, особенно в сравнении с Италией, с Равелло, в котором было солнечно и тепло, и ветер морской, и чайки, и бабуля Пакита с её печеньем...
Хотелось вернуться туда, в большой дом, и даже бесконечные вопросы детей тоже хотелось обратно, они хотя бы не такие раздражающие, как бесконечные отчёты после миссий. Хуже вирусов и биооружия только стопки листов, которые надо заполнить.
А потом случилась деревня в Румынии, где, наконец, грянул гром, вернее, взрыв. Взрывы, если быть ещё более точным.
Бешеная тварь Миранда, которую он с ребятами несколько лет пас, наконец склеила ласты. И Крис, к своему удивлению, обнаружил себя с младенцем на руках. Малышка Роза смотрела на мир своими чистыми незамутненными глазами и ещё совсем не понимала, что произошло.
Её отец, Итан, унёс Мегамицелий с собой в могилу с помощью детонатора, а её мать, Мия, умерла в застенках всё той же Миранды, чтоб этой вороне в аду пожарче было.
Кажется, в следующий раз в Италию они поедут уже втроём.
Впрочем, что-то ему подсказывало, что проблем с этим не будет. Главное не принимать шуточки Клэр про отцовство, которые обязательно будут, близко к сердцу. А с остальным они точно справятся.
Да и итальянские родственники Леона будут явно в восторге от нового члена семьи. Особенно если это маленькая девочка. А что она с особенностями, так это вполне контролируемо.
Осталось только объяснить Леону, откуда он взял ребёнка.