Work Text:
вот я курю,
люблю тебя, говорю —
и ничерта не знаю,
что с этим делать.
— Мне очень жаль. Правда.
Женщина перед ним сработана так тонко, что душе не за что ухватиться; ещё вчера она держала руки на беременном животе, а сегодня сидит, упёршись взглядом в незримую преграду, мешающую ей видеть других людей, и держит руки на пустоте, где было её нерождённое чадо. Честно, Данковский не хотел ей сочувствовать, но она смотрела так безнадёжно-безучастно, что он побаивался, как бы она завтра не отъехала на городское кладбище, сложивши руки на груди. Беременные в принципе эмоциональные. Её тело ещё не смирилось с тем, что ребёнка больше нет.
Она уходит, так и не сказав ни слова; второй голос ловит её в коридоре, спрашивает что-то на местном, на степном, и она отвечает одним еле слышным нет. Даниил упирается локтями в стол и прячет лицо в ладонях, чёлка смешно поднимается и ерошится. Завтра можно будет помыться — эта традиция банных дней когда-нибудь его доконает.
А ведь начиналось всё не так уж и страшно.
Всё началось с того, что на вокзале его встретил Георгий Каин — брат-близнец Симона Каина, больше похожий, правда, на старшего, и, как следствие, менее любимого, привыкшего исполнять все семейные прихоти по одной только просьбе. Конечно, это всё началось не просто так: были ещё месяцы переписок, годы работы в лабораториях, наработка практики и доброго имени в медицинских кругах — всяким лодырям такие эксперименты, как у него, прощать бы никто не стал. Всё было не просто так, и разве что Исидор Бурах в его жизни появился словно из пустого места, из вечного «ничто».
Кто-то из выпускников поделился, что приехал любопытный лектор из глуши — смешной в своей наивности, но порой выдвигающий любопытные гипотезы. Слово за слово — вот они ужинают в каком-то ресторанчике, который Даниил выбирал из категории тех, на которые хватило денег (платил за ужин потом всё равно не он), вот меняются адресами, вот Даниил получает первое письмо, вот отправляет второе, и всё это цепляется друг за друга, как звенья долгой тонкой цепочки.
Всё вело его сюда. Ради чего?
— Можешь пойти отдохнуть. И так весь день за меня сидишь.
Ещё с первой встречи выяснилось, что у Исидора глубокий, басистый голос, и если бы этот голос можно было ощутить кожей, он бы напоминал дорогой, но жестковатый бархат. Он сегодня уходил в степь — то ли траву собирать, то ли на какой-то их степной праздник, — и от него пахло землёй, железом серпа и грязной водой болот. Даже с праздников он возвращался оскорбительно трезвым, словно сама возможность вернуться пьяным ему в голову не приходила. Бурах вообще был странным человеком, но выбирать не приходилось. Каины тоже странные, но они даже немного хуже — начиная от Симона и заканчивая младшими детьми. Так что можно даже сказать, что оставшись у Исидора, он отделался малой кровью.
Ну, если не считать местного контингента, ничего не смыслящего в научной медицине. С приездом Данковского в городе появились толковые таблетки, мази и компрессы. Да, они уже заканчивались, но то, что горожане и степняки вообще узнали о том, что воспалившийся раной палец необязательно отпиливать — это уже успех.
Он хотел быть Прометеем, это правда. Жизнь поняла его как-то неправильно. Жизнь вообще всех понимает как-то неправильно.
— Нет, нормально.
— Никто не придёт уже. Ночь, все по домам сидят. Злых птиц боятся, — он говорит немного с самим собой, немного — с Даниилом через зеркало, даже если он этого не видит. От этой постоянной наполненности воздуха словами ему сначала было тяжко и душно. Сейчас стало привычно. Тепло. Исидор всегда искал возможности начать разговор, подсовывал какие-то книги, перенаправлял ему своих пациентов — как будто бы откровенно пользовался тем, что бедолага застрял здесь надолго. — Говорил с Симоном. Пока что глухо.
Всё началось с того письма, которой пришло парой дней после его приезда. Чёрный сургуч с печатью Инквизиции не внушал ни одной радостной мысли и был прав — буквально следующим днём после его отъезда лабораторию обыскали и «приостановили деятельность учреждения до уточнения обстоятельств». Оставленный ответственным в поле напарник наверняка ловко совместил в спектре эмоций фрустрацию и ярость. Сотрудникам нужно было платить неустойки. Денег не было.
Симон обещал всё уладить, когда они обедали у него в Горнах — сначала Даниил не хотел этого рассказывать, но после убедительного толчка в голень под столом всё-таки решился. Да, Столица давно не видела Каиных, но это не значит, что она совсем о них забыла — нужно было поднимать знакомые застарелые связи. На время Исидор предложил подменить его в самопальном лечебном пункте у него дома, на первом этаже — чтобы рука не забывала, как лечить.
Всё у него было о руках. При всей своей неприязни к чужим прикосновениям, когда тёплые широкие ладони опускаются на плечи и выправляют их так, что спина моментально перестаёт болеть — сопротивляться ты особо не захочешь. Данковский ненавидит себя за это несопротивление, потому что он, кажется, всё уже понял — и взгляды эти, и разговоры, всё не просто так. Исидор легко привязывался, но не был навязчив. Ему было одиноко все эти годы — только и всего.
И от этого как будто бы становится больнее. Совестнее, хотя совести в нём давно уже нет — да и на кой врачу совесть? Врачу надо образование и уверенность в этом образовании, а остальное уже приложится.
— Женщина приходила, выкидыш. У неё муж есть?
— Нет, но за ней есть, кому уследить.
Даниил зарывается пальцами в волосы: почему его эта женщина волнует?
Потому что он тоже потерял что-то важное. Почти как ребёнка. Считай, Танатика — это его любимая дочь, за жизнь которой бьются в операционной совсем другие люди, и прогнозы скорее неутешительные, чем благоприятные. Исидор моет руки, и шум воды стирает некоторые недомолвки между ними. Расстояние спасает, когда люди ближе — пережить разногласия становится гораздо сложнее. У них с отцом так было — они никогда не считали себя ближе подневольно знакомых, потому и конфликты решались с относительной лёгкостью.
Отец. Деньги на неустойки, на новое оборудование, на штрафы — это всё ещё надо откуда-то брать. Наверняка никто не возьмётся после такой истории вкладываться в очередную сомнительную затею даже не доктора наук — просто бакалавра. Почти вчерашнего студента. Деньги-деньги-деньги. Он сам не понимает, как поднимается из-за стола и начинает мерить шагами кабинет, как будто бы вдруг оказался на своей квартире в Столице, а не в гостях на птичьих правах. Видимо, выглядит он настолько нервно-измождённым, что Бурах поначалу даже не предпринимает ничего — просто смотрит со стороны, пока обтирает руки полотенцем.
А хочется, чтобы предпринял — всегда ведь предпринимает. Всегда знает, где болит, всегда помогает убрать эту боль, даже не спрашивая разрешения. А сейчас состоит, созерцает со стороны, что аж хочется подойти к нему, столкнуться носом к носу, и так и сказать, что вот, мастер Бурах, это вы никакими своими телесными фокусами не почините. Ничего не щёлкнет волшебным образом, чтобы вдруг восстановить равновесие и порядок. Это какое-то тёмное ликование — ну хоть что-то он не знает, как исправить. Даже Симон не знает, великий с какой-то неясной стороны Симон, а Исидор и подавно — смотрит на него так пристально, что почти жалостливо.
От жалости всегда противно тем, кого никто и никогда не жалел.
— Иди сюда, — зовёт он тише, хотя с его голосом тихо говорить тяжело. Но он ничего, справляется. Его тишина — степной шорох трав, рокот земли, перекат тяжёлых камней. — Сюда, сюда. Ближе.
Как собаку подзывает. Данковский усмехается почти обречённо — и подходит. Он не знает, зачем он даёт такие надежды, не понимает, для чего старается, но ему уютно в этом плену, ему нужен кров и громоотвод, ему нужна рука, склоняющая его к плечу за затылок, нужна ладонь, проводящая по лопаткам.
Он знает, что они имеют в виду совершенно разные вещи — но ничего с этим не может сделать. Только вздрагивает пару раз от осознания — нельзя давать людям надежду.
Ни на любовь, ни на избавление от смерти.