Chapter Text
Робин знает: иногда всё начинается с мечты.
(Мир стихает, завалившись набок. Чернота пятнает обратную сторону век.
Так — обычно — гибнет покой.
Так — обычно — будится страх.
— Эй, — раздаётся над ухом ласково-ласково. — Давай, мне нужно, чтобы ты на это взглянула.
Девочка-воспоминание — девочка-прошлое — осторожно приоткрывает один глаз. Небо — брызгами света по туши — встречается с нею холодным мерцанием. Алмазной пылью. Тысячью секретов давно отслучавшегося.
Ненавязчиво — касание знаком — её поглаживают по спине.
— Видишь звезду вон там? Да-да, эту. Я на днях загадал её специально для тебя, — пыль алмазов с неба вдруг бросает отсвет на лицо; ложится плавно вдоль линии улыбки. — И загадаю ещё. Десять, сто, тысячу. Сколько хочешь.
Она — тысяча первый секрет; и то, что уже никогда не случится — прислоняется к плечу рядом. Её мелко-мелко потряхивает: не от страха — от смеха. Она ведь уже взрослая — и умеет читать. И знает, что звёзды не зажигаются только по просьбам.
— Какой же ты всё-таки фантазёр, братец.
— А вот и нет!
— Тогда… хочу, чтобы они светили нам всегда.
И чтобы мир был подобен раю. Беззаботному и счастливому.)
Иногда.
Но иногда — ей, мечтой, всё заканчивается.
— Я хочу… — медленно, пробуя на вкус слова, признаётся — просит Робин, — чтобы он жил.
Её пальцы ещё помнят, как жгутся краешки бумаги. Плечи — как баюкает трепет крыльев. Уши — как тешит звон одних-единственных аплодисментов.
Больше этого — маленькой жизни — не будет. Ни игрушечных репетиций — Ну что, брат. Похоже, ты снова мой единственный зритель; — ни десертов украдкой — Там ещё есть клубничное пирожное. Надеюсь, тебе понравится; — ни колыбельных по проводу — Споёшь мне? Пока звонок ещё не завершился. Ничего. У неё останется только пара писем с аккуратно вложенной в них фотокарточкой. И отчаянное желание вернуться в точку адресата. Домой.
Жадеит — добрая-добрая госпожа Жадеит, раздающая судьбы в аренду — почти улыбается ей.
— Жертвуете несбыточным «однажды», — растянутым, задумчивым предсогласием. — Как смело.
***
— Вы ценны, — сообщает Кафка — женщина-накидка в солнечных очках. Голос её — чуть громче игры граммофона. — И не только потому, что за вашу голову ещё, кажется, можно получить порядка нескольких миллионов.
Сандэй тянет на лицо улыбку. Крошечную, взаймы. Вскоре та — смутностью бессилия — затеряется в просторах космоса.
Или — воспоминаний.
(В ловушке из цепей — боль, впившаяся в крылья и совсем слегка — в мозг — мир размывается.
Размывается.
Размывается.
Тускнеет.
Но — мгновеньем — собирается единым целым вновь. Стук каблуков, проблеск запретного, женский силуэт.
— Это хорошая возможность, — говорит она, спустя прошедшую пеленой беседу. — Подумай немного, прежде чем отказываться.
Немного — ведь жизнь слишком коротка.)
— Ну?
— Это... было одной из реплик?
— Отчего же? Стремление к желанному будущему я нахожу ценным и без сценария.
Пластинка медленно вращается. Игла мелодией скользит по канавкам — и месту рождения тоски. Там, где обломки мечт надеются отшуметь своё. Там, где — Сандэй видит — снова рушатся пути.
Обвал сцены — грандиозного зрелища с неграндиозным, трагичным финалом — под ногами. Бьющаяся где-то глубоко внутри тоска по неисполненно-недостижимому. Как по — впервые подрезанным перьям — дрожь в пальцах, выхваченные из чужих холодных рук лезвия; — только сильнее.
Гораздо, гораздо сильнее.
Он вздыхает. Будущее то — рай на рае, беззаботность мира — сделалось прошедшим. Новое — покрылось дымкою тумана.
Его плечи медленно-медленно опускаются под тяжестью неудачных решений.
— Не думаю, что теперь я…
— Вы находитесь здесь, — бархатисто прерывает Кафка, — а это уже говорит об обратном.
— Простите?
— Сандэй, Сандэй, — напускная ласковость опутывает имя. Уцелевшую — сохранённую — горстку букв. Сандэй подумывает сменить его на что-нибудь помрачнее. На что-нибудь — его. — Скажите: если бы вы знали, чем окончится спектакль — вошли бы в театр в день показа?
За окном проносятся планеты. За плечами — и на них — груз прошлого. Прошлого, где Сандэй — бы — сказал: чтобы воплотить мечту в реальность, нужно заглянуть в конец истории.
И — занять в ней своё место?
Кафка ловит слухом неслышимое.
— Вижу, ответ вам уже известен. Но вы всё равно напряжены, — она не спрашивает. Знает. — Даже после личной беседы с Элио?
Личной — слово громкое. Во всяком случае, для голограммы.
(Сандэй, безусловно, о ней слышал.
Фракция-вихрь — восстаний, разрушений, — но вместе с тем — фракция-шанс. Беззлобно — беззлобно? — протянутая ладонью вверх рука с ничем не скрытым милосердием. Лишь приблизься — и схвати. Данную свыше — забавы судьбы, череда неслучайных случайностей — свободу. Ограниченную рамками знания и быть может — звёздного неба. Столь прекрасного в своей застывшести: ни печали, ни смерти, ни горя.
Ничего.
Только вечный-превечный покой.
— Итак, я озвучил вам своё предложение лично, — голос неизменно — ужасающе — ровен. — Само собой, в пределах голографического метода.
Сандэй чувствует — ненастоящесть, сотканность из световых волн — и замирает, чуть напрягшись.
— Не пытайтесь использовать силу Гармонии, — провокацией на едва заметную улыбку. Не то чтобы он собирался. — Сейчас — это заведомо безрезультатно.
— Вы так уверены, что я — просто — дам согласие?
Смешок-ответ — загадочен. Многозначителен.
Ах. Точно.
Элио — настоящий, неспроецированный; стоящий во главе невероятных масштабов целей — куда многограннее. За ним бесчисленность шифров — прошлого, настоящего, будущего. Ему под силу — подчинять и подчиняться. Ему под силу — видеть невидимое. Спрятанное от простых смертных — что будет? — и — чему никогда не бывать?
Но почему — почему —
— В конце концов, — подводит Элио — Элио, точно не обладавший способностью читать мысли, — вы здесь. Вы здесь, потому что вам есть на что оглянуться.)
— Нет. Та беседа была вполне убедительной.
— Тогда, может, вас напрягаю лично я?
Отслед сомнений пронизывает миг. Каждый прежде сделанный им выбор — незрячее брождение по снам, чрезмерная вера в идею — бросал его одного. Одного, где-нибудь на обломках спасения.
Сандэй… знает, что это неизбежно. Так бывает. Когда жизнь — план, грандиозная схема и глаза есть даже у стен. Когда жизнь — клетка-сохранность, что открыта с обеих сторон. Спилят прутья — не сдвинешься с места. А доставят насест на корабль меж звёзд — и подавно.
— Вы доверенное лицо Раба Судьбы. Наверняка неспроста.
— Ах, это, — блеск вина — или вишнёвого бальзама — впитывает улыбку в себя. — Конечно, мне под силу заставить вас говорить. Но я не хочу. Слышать вас куда интереснее.
— И что же ещё вы хотите от меня услышать? Что я грешник?
— Нет-нет, я не жду исповеди, — она качает головой. Почти язвительно. Почти… разочарованно. — Ведь вы здесь не только потому, что это ваш последний шанс?
В висках стучит: жизнь коротка. Подумай, Сандэй; не спеши с отказом. Вцепись клювом в руку-милосердие. Влейся в хаос, стань хаосом. Доверься тем, кто знает — но утаивает по фрагментам правду.
Сандэй — Сандэй, обученный видеть слабость в откровении — бы не доверился.
Но отступник без пути для отступления и — выбравший из одного…
— Сейчас... мне хочется стереть своё прошлое «я» из истории? И исполнить мечту. Возможно, не только свою.
— Похоже, — отчего-то повеселев, говорит Кафка, — вам будет что обсудить с Блэйдом.
Но всему своё время — этого она не говорит.