Work Text:
Будь у Сатору такая возможность, он бы провёл Рождество иначе, а именно — глядя в прекрасные глаза Сугуру и держа его за руку. Они бы ели курицу, много смеялись, целовались без конца и кормили друг друга тортом с ложечки. Да, представления о романтике Сатору больше бы подошли пересмотревшей сёдзё девочке лет двенадцати, но он любил и курицу, и смеяться, и особенно торты. Целоваться он, правда, ещё не пробовал, но не сомневался, что с Сугуру ему точно понравится. Другое дело, что не имелось никаких доказательств, что Сугуру тоже хотел бы с ним целоваться, и вот тут возникала проблема.
Можно подумать, что Сатору страдал от любви, но на самом деле ничего подобного, ведь страдают от любви одни неудачники, а Сатору её наслаждался. Помимо всего прочего, он выбрал не кого-то там, а Сугуру — самого потрясающего и удивительного. Так что иногда Сатору думал, что такой невероятный человек точно должен оценить его чувства, потому что он же не идиот какой-то, чтобы не оценить. А если может оценить, то и скрывать ничего не надо, правда ведь? Но это случалось лишь иногда, в остальное время его болтливый рот закрывался стальной ладонью инстинкта самосохранения, точнее инстинкта сохранения лучшей в мире дружбы.
Никаких поцелуев, короче говоря.
Так что Сатору был вполне рад тем, как всё складывалось. Они вместе с Сёко и кохаями сняли приятный домик в глуши. Сатору сказал Яге, что даже если на Токио нападёт Годзилла, им кристаллически всё равно, их не беспокоить. И они отправились отмечать праздник как взрослые. Если бы взрослые, конечно, забивали на готовку и накрывали стол тем, что нашли в ближайшем комбини, и банками пива.
Стол получился шикарный, они скупили почти весь магазин, а отсек со сладостями пострадал сильнее всего. Припорошенный снегом домик вообще оказался очень уютным: с широким котацу, застеленным тёплым стёганым одеялом, тремя спальнями со свёрнутыми футонами, маленькой кухней и огромной наряженной ёлкой в гостиной. Она перемигивалась огнями, высвечивая то одну игрушку, то другую. Каждая была сделана вручную, будь то ангел, сердце или шар с тонким узором.
— Вот это елка! — сказал Хайбара, сияя под стать гирлянде. — Я такую только в фильмах видел.
Сатору тоже впечатлили украшения. В клане никто не отмечал Рождество, как и большинство других праздников, и теперь он цеплялся за любую возможность восполнить нехватку впечатлений. Иногда в канун Рождества он сбегал из дома и бродил по украшенным улицам, представляя, что дома его ждут родители, шумный ужин и куча подарков, но в реальности его ждали только очередные тренировки и утомительные часы, проведённые за древними книжками.
А потом он поступил в Магический Техникум, и праздник для него наступал каждый раз, когда Сугуру смеялся над его шутками, щуря глаза и наклоняя голову. То есть буквально каждый день. Не то чтобы Сатору сомневался в своём чувстве юмора, но никто другой на его шутки так не реагировал. Возможно, они просто хуже разбирались в по-настоящему смешных вещах.
Они ещё немного полюбовались на ёлку, наряженную с огромной любовью. Как только собрались раскладывать вещи, Сёко похлопала себя по карманам, после чего протяжно застонала, и в звуке, который она издала, слышалась высшая степень отчаяния. С таким стоном умирали особо живучие проклятия.
— Что такое? — сразу спросил жалостливый Хайбара.
— Я забыла сигареты, — ответила она и вцепилась в свои волосы. Сатору не мог припомнить, когда в последний раз видел её настолько эмоциональной. Разве что в тот момент, когда ей отказались продавать пиво. Пожалуй, ей стоило пересмотреть свои отношения с вредными привычками.
— И хорошо, — сказал Сатору. — Скоро Новый год, самое время становиться на путь здорового образа жизни.
— Давай я отберу у тебя те два пакета со сладостями, и мы посмотрим, как ты запоёшь!
— Эй, не ругайтесь, — встрял между ними Сугуру. — У меня, кажется, пара-тройка сигарет в сумке завалялась.
— А мне?
— И КитКат там тоже завалялся, если ты ночью проголодаешься.
— Ура!
После этого разговора о сигаретах забыли. Ну, все, кроме Сёко, наверное. Она ещё покопалась в своих карманах, пытаясь найти хотя бы одну завалявшуюся. Ничего не обнаружив, она присоединилась к остальным, чтобы помочь разобрать покупки.
Никакой системы в том, что они накупили, не было. Просто куча готовых продуктов, чтобы не заморачиваться: сэндвичи, онигири, жареное из готового отдела, коробочки, которых ждала микроволновка. И сладости, конечно, в таком количестве, что можно порадовать целый детский сад.
Сатору планировал объесться, а потом блаженно смотреть, как от алкоголя у Сугуру раскраснеются щёки, развяжется язык, и во взгляде появится что-то такое необъяснимое, отчего коленки подгибаются. Может, он скажет что-нибудь, отчего Сатору посмеет надеяться на большее. Может, Сатору немного подтолкнёт его к этому. Самую малость, неосторожной фразой, смелым взглядом, внезапным касанием.
Рождество — время любви и чудес. Кто, если не Сатору, заслужил любви и чудес? Он столько тренировался, столько проклятий уничтожил, столько людей спас. Кто, если не он, заслужил свой поцелуй под ёлочкой?
Но на самом деле он знал, что ни на что не решится и ничего не сделает. Его смелость заканчивалась на поле боя, его смелость оседала на острие языка, когда он неуважительно говорил со взрослыми. Его смелость была наглостью и самоуверенностью. Он не был готов поставить на кон самое дорогое, что у него было.
Поэксплуатировав вдоволь микроволновку, вся компания наконец уселась со своим богатством.
— Кампай! — произнёс Сатору, поднимая свою бутылочку клубничного молока.
Остальные чокнулись с ним банками пива. Возможно, их с Сугуру пальцы соприкоснулись. Это могли быть чьи угодно пальцы, но Сатору был уверен в том, что это был именно Сугуру, потому что его руки он бы ни с чьими другими не перепутал даже по одному мимолётному прикосновению.
— Вот бы сейчас случилось чудо, и я нашла сигареты, — тяжело вздохнула Сёко, поставив банку на стол. Раньше за ней веры в чудо как-то не наблюдалось.
Ровно в тот момент, когда Сёко это произнесла, на ёлке закоротило гирлянду. Огоньки застыли, мигнули, а потом пошли в обратную сторону.
— Я видел фильм ужасов, который начинался так же, — мрачно сказал Нанами, зарываясь поглубже в одеяло.
— Что для обычного человека фильм ужасов, для шамана — обычная среда, — заметил Сугуру. — Если эта ёлка оживёт и начнёт за нами гоняться, мы её быстренько сожжём и продолжим праздновать.
— Не надо, — сказал Хайбара. — Жалко такую красоту.
После первой выпитой банки пива, Хайбара порозовел и принялся рассказывать про своих многочисленных сестер, оставшихся в родном городе. Сатору сначала раздражало, что говорит не он, но потом его взгляд совершенно естественным образом примагнитился к Сугуру, который внимательно слушал. От алкоголя в его глазах появилась какая-то опасная, демоническая глубина, и Сатору хотелось прыгнуть в неё, как в речку с обрыва, позабыв всякий страх.
— Вашу ма-ать! — вдруг заорала Сёко, и бросила свою пластиковую коробку с едой на стол.
Все потянулись, чтобы посмотреть. Сатору пригляделся: густой рис, развороченное яйцо, прижаренные кусочки бекона, светлый блестящий соус, чёрная россыпь перца. Странное блюдо, но в комбини и не такое можно найти.
— Согласен, рис карбонара — это оскорбительно. Итальянцы тебя бы расстреляли, но ты вроде видела, что берешь.
Сёко взяла коробку, покопалась в ней палочками и достала сигарету. Целую, нетронутую сигарету. Достала и потрясла в воздухе.
— Вот и желание исполнилось, — хохотнул Сатору. — Тебе не угодишь, конечно. Сама же хотела найти.
— Наверняка это на производстве что-то пошло не так, — сказал Сугуру. — Давайте будем внимательнее к тому, что сегодня едим.
— Я вообще планирую ничего не есть в ближайший месяц, — ответил на это Нанами.
После второй банки пива Нанами поступился своими принципами и вгрызся в куриное крылышко, а Сатору продолжил наблюдать за Сугуру, который всё ещё общался с Хайбарой. Сатору едва держался от того, чтобы не схватить его за рукав и сказать: «Смотри только на меня, говори только со мной». Но ему на уши присела Сёко, которая опережала остальных в количестве выпитого, как, впрочем, и всегда. Она крайне жарко ругала тех, кто курит на рабочем месте, и не реагировала на шутки Сатору на тему того, что кто курит на работе, тот — Сёко.
Устав издеваться над Сёко, Сатору снова уставился на объект своих мечтаний. На Сугуру была широкая кофта, которая не только закрывала его от шеи и до запястий, но и не давала насладиться изумительным рельефом его тела. «Вот бы эта кофта исчезла», — подумал Сатору. — «С таким телом — преступление, что Сугуру не ходит голым».
Ёлка снова угрожающе мигнула.
В этот самый момент Сёко неловко развернула локоть, заехала по банке, и на Сугуру полилось пиво. Уже через пару мгновений кофты на нём действительно не оказалось. Сатору открыл рот. Он был благословлен неземной красотой: широкими плечами, разлётом ключиц, подтянутой грудью, идеальным прессом. Сколько раз видел, но не мог привыкнуть. Сатору ненавидел вкус пива, но с торса Сугуру он бы это пиво слизал, не раздумывая. А потом опустился бы чуть ниже и продолжил облизывание уже чисто в развлекательных целях.
Сатору закусил губу. Ох, если бы Сугуру знал о мыслях своего лучшего друга… Они бы, наверное, больше не были лучшими друзьями. Но Сатору собирался шифроваться вечно. Пока он справлялся отлично, как ему казалось.
— Может, выключим гирлянду? — сказал Нанами. — Только короткого замыкания нам не хватало.
— Она такая красивая! — заныл Хайбара, и никто не отважился ему перечить. Расстраивать Хайбару как пинать щенка, честное слово.
Сугуру пошёл переодеться и пришёл в футболке, которую он взял с собой для сна. Уже лучше. Определённо. В футболке было видно крепкие предплечья, выступающие косточки запястий и красивые локти. Боги, насколько надо сойти с ума, чтобы восхищаться чьими-то локтями? Но Сатору даже стыдно не было. У Сугуру лучшие локти на планете, ясно всем? В меру острые, в меру округлые, приятно тыкают под рёбра, когда Сугуру смеётся над не самыми лучшими шутками.
С этим уже можно жить. Локти — это уже ого-го как много!
Однако спустя минуты три общения, Сатору потянул его за рукав, и к его ужасу, ткань треснула. Причём треснула она в районе ворота, и футболка теперь висела на честном слове.
Сугуру рассмеялся.
— Ещё немного, и я подумаю, что вы все хотите меня раздеть.
Сёко фыркнула, Нанами никак не отреагировал, Хайбара нервно усмехнулся, а сам Сатору почувствовал, что щекам стало горячо. А ведь ещё пять минут назад он думал, что он настоящий агент 007.
И что за смешок был у Хайбары, а? Он тоже думал о том, чтобы раздеть Сугуру?! Пусть становится в очередь! И вообще, это лучший друг Сатору, поэтому только Сатору положены мерзкие, гейские мыслишки. А у Хайбары вон Нанами есть, нечего на чужих лучших друзей смотреть.
— Пошли, я дам тебе свою, — сказал Сатору. Ну и голос у него, конечно. Таким только «Пошли, я дам тебе» говорить.
В комнате было как-то подозрительно жарко, хотя Сатору вроде бы только выбрался из-под тёплого котацу. Сугуру легко сдёрнул футболку одной рукой, и Сатору отвернулся, хотя только что сам и пожелал увидеть его без одежды. Но одно дело хотеть, и другое — получить. Бойтесь своих желаний, или как там?
Покопавшись в своём рюкзаке, Сатору вытащил оттуда запасную футболку. По размеру примерно должно подойти. Плечи у Сугуру шире, но и фасон достаточно свободный.
Сугуру попытался просунуть голову в ворот, но ничего не получилось.
— Да что такое?
— Не знаю, голова у тебя, видимо, слишком умная, — сказал Сатору, стараясь особенно сильно не пялиться. Одно дело, когда они были в компании, и другое дело — наедине. Но не пялиться, конечно, не получилось. Чего бы он не отдал, чтобы коснуться тёплой кожи рукой. Подойти, дотронуться, и гори оно всё синим пламенем, вся конспирация, все тайны и недомолвки.
— По-моему, кто-то не умеет стирать вещи, и у тебя ворот сел.
— Смело с твоей стороны предполагать, что я сам стираю свои вещи.
— Точно, иногда забываю, что ты у нас прекрасный принц из сказки и наши мирские заботы тебе не ведомы.
«Прекрасный принц» — это ведь просто выражение такое? Оно не значит, что Сугуру действительно считает его прекрасным. Или значит?
Последний шанс, чтобы коснуться. Ну же!
Может, ну их, эти шпионские игры? Это же Сугуру, Сугуру всё и всегда понимает, он и это должен понять, даже если не чувствует того же самого. Но их дружба изменила жизнь Сатору так, как не меняло ничего прежде, и ставить её под угрозу он не мог, даже ради надежды на что-то большее. Не было ничего важнее их дружбы, ничего ценнее и особеннее.
Что там было про то, что он своей любовью наслаждался? В чём он преуспел, так это в самообмане, однозначно.
— Ладно, обратно свою надену, — сказал Сугуру и взял порванную футболку.
Они спустились и сели за котацу. Теперь у Сугуру на груди была дырка, через которую было видно кожу, и Сатору, как последний псих, думал, насколько далеко от открытого взору пространства находится сосок. Вряд ли прекрасные принцы думали таким образом о своих принцессах. Или, может, они так думали о своих оруженосцах, а это просто в сказке не рассказывалось? Странно, это же самое интересное.
В любом случае… Сатору поспешно перевёл взгляд на глаза Сугуру и чуть не подавился своим дораяки, потому что ответный взгляд был… странным. Обжигающим что-то внутри, сдирающим кожу. Теперь Сатору отдал бы всё, чтобы коснуться не его тела, а его мыслей, узнать, что он думал в ту секунду.
Огни на ёлке снова закоротило.
Он бы хотел, чтобы это было просто желание, просто маята подросткового организма, но то, чего он хотел от Сугуру, выходило далеко за пределы первого неловкого петтинга. В свои семнадцать Сатору знал, что он никогда не встретит человека, который дополнял бы его лучше, с который он бы чувствовал себя настолько безоговорочно собой, который понимал и принимал его. Его самого, а не образ, навязанный и приклеившийся.
И это была страшная мысль, а Сатору никогда и ничего не боялся. Но вот эта неотвратимость, с которой Сугуру пришёл в его жизнь и не оставил ничего на своём месте? Она пробегалась холодком по кончикам пальцев и сжимала сердце сладкой мучительной судорогой.
Раньше Сатору думал, что ни с кем не сможет работать в паре. Какая глупость, зачем сильнейшему кто-то ещё? Его тренировали, чтобы быть одному за армию шаманов. И никто, совсем никто не сказал, как приятно опереться на чьё-то крепкое плечо. Как приятно погладить напряжённую спину, согнувшуюся после поглощения очередного проклятия. Как разливается внутри тепло, когда отвечаешь на победную улыбку.
Никто не сказал ему, что Бесконечность не защищает от стрел любви. Не напомнил, что раны душевные не залечиваются обратной техникой.
Сатору столькому учили умудрённые годами старцы, но забыли объяснить, что сколько бы он не тренировался, перед первыми чувствами он всё равно окажется беззащитен. Возможно, даже более, чем все остальные, кто ходили за ручку в детском саду и писали записочки в младшей школе.
Сугуру снова посмотрел на него и потянулся вперёд, качнулся, как будто подхваченный стихийным порывом, горной рекой или внезапно взвившимся ветром. Его красота, обычно ласково радующая глаз, слепила и лишала дара речи.
Если бы всю жизнь можно было смотреть только на что-то одно, Сатору выбрал бы изгиб улыбки Сугуру, его тонких, уверенных губ. Сатору был уверен, что целовали бы они так же: неотвратимо и уверенно, порывисто, но заботливо.
Его душили эти мысли, обматываясь вокруг шеи удавкой из чёрных шёлковых волос.
— Что-то мне как-то нехорошо, — сказал наконец Сатору, поднимаясь с пола, подальше от Сугуру, и чувствуя, что голова кружится.
Ноги были ватные и скользили по татами. Он дёрнул за ворот футболки, чтобы продышаться, но это не помогло. На лбу выступила испарина. Перед глазами пульсировало фиолетовое свечение взгляда Сугуру, дымкой закрывая всё остальное. Да что же за мучение такое? Он и так не видел и не слышал ничего кроме, но сейчас чувствовал себя совсем заколдованным.
— Как всегда, — сказала Сёко. — Ты у нас не пьёшь, но буянить всегда начинаешь первым.
— А я говорил, — сказал Сугуру. — Не пей столько клубничного молока, тошнить начнёт.
— Сугуру… — Что он хотел сказать? — Ты такой заботливый.
Сатору прошиб холодный пот. То, как он это сказал! Практически промурлыкал. В молоке были наркотики? Похоже на то. У Сёко была сигарета, а у него какие-то галлюциногены, поэтому он так и поплыл.
К счастью, Сугуру не воспринял это серьёзно:
— Ой, да иди ты.
— Нет, я правда так думаю, — сказал Сатору, не понимая, откуда возник этот приступ откровенности. — Согласитесь, что если бы не Сугуру, мы бы вообще никуда не выбрались. И он всегда старается, чтобы всем было комфортно и хорошо.
Сугуру смущённо улыбнулся и взял Сатору под локоть. От прямого касания пожар внутри взвился ещё сильнее, выбивая из лёгких тяжёлый, заполошный выдох.
— Сатору, мне кажется, тебе действительно нехорошо, пошли, ты приляжешь. Я расстелю тебе футон.
— Нет-нет, мне на самом деле хорошо, а вы тоже должны сказать Сугуру спасибо. И мне заодно, потому что я за всё заплатил.
— Ой, да заткнись ты, — пробурчал Нанами.
Ёлка уже привычно мигнула.
Сатору собирался на это остроумно ответить, но он открыл рот и не произнёс ни звука. Он попытался ещё раз и ещё раз. Попробовал выругаться, запеть или прошептать, но ничего из этого не получилось. Из горла даже хрипов не раздавалось.
— Сатору? — обратился к нему Сугуру, явно не вполне уверенный, что Сатору не притворяется.
Хватка на локте усилилась. Сёко посмотрела на свою коробку с сигаретой в рисе. Нанами нахмурился ещё сильнее обычного.
— Пожалуйста, кто-нибудь объясните мне, что происходит, — простонал Хайбара.
Ёлку в очередной раз закоротило. Нет, это уже явно было неспроста! Загадка вечера: как долго пять шаманов могли не замечать магии?
Вот вам и рождественское чудо. Что, не понравилось?
Сугуру сложил руки на груди и сказал:
— Эта ёлка исполняет желания. Например, Сёко загадала найти сигарету и нашла её, а я загадал, чтобы Сатору не думал ни о ком и ни о чём, кроме меня…
На этом моменте Сугуру зажал себе рот рукой, хотя всё самое интересное он, конечно же уже произнёс вслух. В глазах его чёрным заревом вспыхнул леденящий ужас. Сатору его понимал, но не мог разделить ужаса, потому что в груди разлилось облегчение такое сильное, что смыло вообще все сомнения и страхи.
Сатору снова открыл рот, чтобы как-то это прокомментировать, но во-первых, не нашёл нужных слов, а во-вторых, по-прежнему не мог говорить. И к лучшему, пожалуй, он точно сказал бы какую-нибудь глупость, и тогда Сугуру забрал бы своё желание назад.
Не долго думая, Сугуру подошёл к ёлке, вырвал гирлянду из розетки, закинул её к себе на плечо прямо с игрушками и понёс на улицу в одной рваной футболке, пижамных штанах и тапочках. Лицо его при этом горело не хуже гирлянды. Никто, включая Хайбару, не решился перечить.
Все остальные поснимали с крючков куртки и вышли следом.
Ёлка красиво полыхала в пламени проклятой энергии. Пожалуй, даже красивее, чем в сиянии гирлянды. Язычки огня ласкали каждую резную игрушку и плавили ангелочков, которые плакали стеклянными слезами, расходились по пышным зелёным лапам обжигающими волнами.
— Ну что, кто-то еще загадает желание напоследок, пока не догорела? — спросила Сёко, поджигая сигарету. Видимо, всё-таки не побрезговала той, которую нашла в рисе. Её можно было понять. Такой стресс, такой стресс.
Сатору посмотрел на Сугуру, и на пересечении их взглядов словно капнули суперклеем.
Это что же значило? Сугуру хотел, чтобы Сатору о нём думал постоянно? Вряд ли это проявление крепких дружеских чувств. Сатору считал Сёко своей подругой, но он не был против, чтобы она думала о чём-то, кроме него, более того, он бы этого даже хотел.
И что теперь?
Он должен будет что-то сказать, как-то объяснить Сугуру, что и так думает о нём просто неприличное количество времени, а ещё, наверное, извиниться за футболку. Она пала смертью храбрых из-за него, теперь сомневаться не приходилось.
— Моё самое главное желание, кажется, уже исполнилось, — сказал Сатору наконец.
Осмелев, он подошёл ближе и взял Сугуру за холодную руку, пряча её в свой карман.
— Моё — тоже, — согласился с ним Сугуру, сжимая в ответ его ладонь.
— Мы, конечно, за вас очень рады, а то терпеть это уже становилось сложно, — сказала Сёко и обратилась к Нанами и Хайбаре: — Мальчики, пока не поздно загадать по паре берушей. Ночка будет весёлой, чувствую.
Так что же, поцелуи всё-таки в программе Рождества будут? И чудо, самое настоящее чудо!
Пусть ёлка скорее догорает, Сатору был готов получить свой главный подарок.