Chapter Text
Уже на грани оргазма Ки Хун до крови прокусывает губу, надеясь на отрезвляющую боль, но вместо этого удовольствие становится только острее. Ин Хо за его спиной загнанно дышит, а потом обмякает и наваливается сверху, придавливая к кровати. Ки Хун считает до десяти и скидывает его с себя, но Ин Хо не расстраивается: едва слышно фырчит, перекатывается и оставляет на лопатках почти невесомые поцелуи. Тошно. От этой неуместной нежности, от собственного положения, от того, что новые игры начнутся уже через два месяца и ничего не изменить. Ин Хо целует его в шею, а потом выбирается из постели, но уже через минуту возвращается с влажным и приятно тёплым полотенцем. Ки Хун не шевелится, позволяя обтирать себя, игнорируя, с каким трепетом касается его кожи мягкая ткань, а потом подтягивает колени к груди, перетаскивает на себя одеяло и сжимается, вслушиваясь в приглушённые ковром шаги. Невидимый Ин Хо перебирает что-то в ящиках, выключает тихо игравшую до этого музыку, развешивает одежду на завтра, долго шумит водой и снова забирается в постель, обнимая Ки Хуна поверх его кокона.
— Спокойной ночи, — шепчет он мучительно нежно и целует в неровный шрам от вырезанного трекера.
Ки Хун смаргивает все невыплаканные слёзы, ничего не отвечает и заставляет себя заснуть.
Ки Хун просыпается и сонно ворочается в крепких объятиях, ему тепло и спокойно – те пару мгновений, пока он не вспоминает, где он и с кем. Очередной день в его персональном аду, дорога в который была предсказуемо вымощена благими намерениями. Ки Хун продал себя задёшево и бесполезно – всего лишь за обещание устроить ещё одно голосование и не наказывать выживших. Как же свято он был уверен, что после схватки в туалете и проваленного восстания большинство решит воспользоваться последним шансом на спасение, хотя бы опасаясь гнева организаторов. Чёрта с два. Крестики остались в подавляющем меньшинстве, а Ки Хун – в полной власти распорядителя.
— Уже проснулся?
Обычно Ин Хо встаёт первым, и Ки Хун просыпается либо в пустой постели, либо от его пристального взгляда. Мало приятного, но лучше, чем эта пародия на счастливую семейную жизнь. Ин Хо с лёгкостью подминает его под себя, тянется за поцелуем, но вдруг замирает и хмурится.
— Что это?
Он осторожно касается прокушенной губы, но Ки Хун всё равно вздрагивает, а взгляд Ин Хо холодеет.
— Мне не нравится, что ты причиняешь себе боль.
Конечно, потому что только ты можешь причинять мне боль, думает Ки Хун, но покорно садится и позволяет сосредоточенному и молчаливому Ин Хо обработать рану.
— Мне нужно уехать. Пожалуйста, поешь.
Ки Хун отводит взгляд, уворачивается от очередного прикосновения, подходит к окну, так и не выпутавшись из одеяла, и неподвижно стоит там до тех пор, пока за ворота не выезжает машина. В столовой его ждёт сервированный завтрак, но Ки Хун едва прикасается к нему. Он бы отказался от еды совсем, если бы не знал, что Ин Хо накормит его силой, но и заставить себя съесть хоть немного больше самого минимума тоже не может. Тарелки с почти не тронутой едой остаются на столе – по крайней мере, те стражники, которых Ин Хо выдаёт за поваров и уборщиков, действительно следят за домом, а не только за ним. На телефон приходят сообщения, но Ки Хун, даже не открывая, отмечает их прочитанными, не желая участвовать в этом маскараде. Как будто они идеальная семья, как будто у Ин Хо есть настоящая нормальная работа, не связанная с массовыми убийствами, как будто сам Ки Хун с нетерпением ждёт его возвращения. Наверное, о чём-то таком Ин Хо и мечтает: чтобы Ки Хун встречал его по вечерам поцелуями, спамил в течение дня всякой бесполезной, но милой ерундой, изображал из себя счастливую, мать его, жёнушку... Ки Хун бросается в ванную и едва успевает склониться над унитазом, когда его рвёт скудным завтраком. Ин Хо запретил ему стричься, и отросшие волосы неприятно лезут в глаза, когда Ки Хун полощет рот и засовывает голову под кран с холодной водой. Иногда на него накатывает дикая злость, и тогда он до изнеможения занимается в домашнем спортзале, утешая себя мыслью, что однажды сможет подкараулить нужный шанс и обязательно им воспользуется. Но всё чаще и чаще дни именно такие – обессиленные и бестолковые. Ки Хун подхватывает по пути детектив, который безуспешно пытается прочитать уже месяц, снова забирается в кровать и смотрит в потолок, даже не открыв книгу.
Через пару часов заглядывает один из стражников, игнорирует разобранную постель и ставит на прикроватную тумбу поднос с кимпабом, джукуми и кимчи. Всё выглядит идеально, как из кулинарного шоу, и так соблазнительно пахнет – Ки Хун не удерживается и цепляет палочками особенно жирный кусок осьминога. Вкусно. В последние годы он вообще не обращал внимания на еду, используя её только как топливо, и он не должен наслаждаться вкусом сейчас, не в этом доме, но он так устал, так чертовски устал бороться. Этого Ин Хо и добивается – хочет, чтобы он размяк от тёплой постели и вкусной еды, стал покорным, покорённым. И что тогда? Выбросит его на улицу, как надоевшую игрушку, или продолжит играть с послушной живой куклой? Ки Хун понимает, что на самом деле плачет, только когда разворачивает кимпаб и видит падающие на фольгу слёзы. Когда-то он безумно его любил: кимпаб был семейной традицией для любых мало-мальски хороших поводов, своеобразным якорем. После игр он не может на него даже смотреть. Теперь у кимпаба металлический привкус от вложенной в него вилки и всей пролитой в ту ночь крови. Кимпаб – это смерть Ён Иля и конец прошлой жизни, когда он думал, что и правда может что-то изменить. Матушка отходила бы его мокрой тряпкой, если бы увидела, как он обращается с едой, но Ки Хун комкает этот проклятый кимпаб вместе с фольгой и швыряет его в стену, а потом скидывает на пол поднос с остатками кимчи. На звон посуды предсказуемо прибегает один из стражников, и Ки Хун смотрит на него с вызовом, но тот лишь вздыхает, достаёт из-за пояса тряпку и начинает убирать устроенный тут беспорядок.
Ин Хо возвращается поздно вечером и милостиво не комментирует, что Ки Хун за весь день так и не переоделся, зато с любопытством разглядывает новый ковёр.
— Надеюсь, его поменяли не из-за крови?
— Судишь всех по себе?
— Я бы постарался уберечь ковёр, мне он нравился, — наполовину серьёзно отвечает Ин Хо и методично раздевается, сразу возвращая всё на свои места. — Но если этот тебе нравится больше, я только рад. Ты можешь поменять всё, что угодно, в этом доме.
— Даже тебя?
Ин Хо на мгновение замирает, зачем-то ещё раз разглаживает плечи у пиджака, закрывает шкаф и садится на край кровати, едва касаясь его бедра.
— Ты и так изменил меня, Ки Хун. Мне жаль, если ты этого не видишь.
— Я вижу, я прекрасно всё вижу. И кто ты такой, и что ты сделал из меня...
— Что я сделал, Ки Хун? — обманчиво ласково спрашивает Ин Хо, но его ладонь стальной хваткой опускается на бедро, не вырваться. — Дал тебе дом? Окружил тебя любовью и заботой? Сделал так, чтобы ты ни в чём не нуждался? — Ки Хун различает в его взгляде неподдельную ярость, которой никогда не видел раньше, дёргается, но чужая ладонь ощущается бетонной плитой. — Или это я вогнал тебя в долги? Я заставил тебя участвовать в игре? А может, это я угрозами во второй раз затащил тебя на игру, вместо того, чтобы позволить спокойно жить с дочерью?
Ки Хун до рези в глазах жмурится, чтобы не видеть чужого гнева, но Ин Хо так же быстро успокаивается: хватка на бедре расслабляется и прикосновение становится больше похожим на ласку.
— Я видел, что с тобой было в прошлый раз, пока О Иль Нам не пригласил тебя на встречу, — продолжает Ин Хо уже мягче. — Хотел дать тебе время прийти в себя. Почувствовать себя в безопасности.
— Ты убил всех, кто был мне дорог, — слабым голосом произносит Ки Хун, всё ещё не в силах на него посмотреть.
— Я убил только одного человека, — спорит Ин Хо. — И за это позволил тебе спасти игрока 222.
Ки Хун хмурится – и от того, что Ин Хо снова не видит людей за именами, и от воспоминаний о том дне. Ин Хо и правда разрешил ему спасти одну жизнь, велев назвать чьё-нибудь имя за час до начала четвёртой игры. Это была очередная манипуляция – Ки Хун лишь почувствовал себя виноватым, что не может спасти всех, к тому же Ин Хо прекрасно знал, кого он выберет, и всё равно заставил произнести имя вслух. Но Джун Хи на самом деле сразу же увезли с острова и даже – в знак, как выразился Ин Хо, личного расположения, – перечислили ей сто миллионов вон, не став класть её «стоимость» в общую копилку.
— Это так не работает.
— Тогда ты не возражал. Встань.
Ки Хун хмурится, не сразу осознав смену темы, и хмурится ещё сильнее, когда Ин Хо, не дождавшись реакции, грубо стаскивает его с кровати и неожиданно отвешивает пощёчину.
— Какого чёрта?
Вместо ответа Ин Хо бьёт его ещё раз, не столько больно, сколько обидно. И ещё раз. И ещё.
— Ты так и будешь позволять мне тебя избивать? — насмешливо интересуется Ин Хо и снова замахивается, но эта издёвка приводит в себя быстрее пощёчин.
Ки Хун кидается вперёд и сбивает Ин Хо на пол, больно ударяясь локтем и коленом – новый ковёр сильно у́же и не заполняет комнату полностью, как раньше. Ин Хо пытается подмять его под себя, но Ки Хун не даётся, и они возятся на полу, как будто на площадке для игры в кальмара. Последние несколько месяцев ослабили его, но от нерегулярных тренировок всё же есть какой-никакой толк, и Ки Хун неплохо держится, блокируя удары и не давая Ин Хо вывернуться – вместо этого тот резко вскидывается, высвобождает одну руку и целует Ки Хуна, притягивая его к себе. Поджившая губа снова лопается, и Ки Хун чувствует, как по подбородку струится кровь, но всё равно не отстраняется. Это тоже в каком-то смысле борьба, и довольно скоро Ин Хо сдаётся, запрокидывает голову и обнажает шею. Ки Хун мимолётно думает, что мог бы с лёгкостью её сейчас свернуть, но вместо этого почему-то начинает покрывать поцелуями.
Возбуждение не острое, оно лишь окутывает теплом и мягкими волнами, в конце концов он давно вышел из того возраста, когда можно трахаться на холодном и жёстком полу, но отчего-то как какому-то подростку хочется позабыть обо всём и продолжать целоваться, игнорируя привкус крови.
— Я хотел дать тебе прийти в себя, — повторяет Ин Хо таким ровным голосом, будто ничего не произошло, и лишь расширенные зрачки выдают его состояние. — Но, кажется, тебе было нужно совсем другое.
— Не понимаю, о чём ты.
У Ин Хо ссадина на скуле и чужая кровь на губах, а ещё он чуть морщится, пытаясь перенести вес на правую руку, но он выглядит таким красивым и родным, что Ки Хун ненавидит себя за это.
— Я об этом, — будто прочитав мысли, Ин Хо криво ухмыляется и костяшками пальцев заставляет Ки Хуна вскинуть подбородок и посмотреть на себя. — Ты снова себя во всём винишь. Не даёшь себе быть счастливым.
— Счастливым? — Ки Хун возмущённо вскакивает, его ведёт в сторону, но всё же ему удаётся устоять, и теперь он возвышается над Ин Хо. — Меня держит взаперти чёртов псих, которому наплевать на чужие жизни, который... Ты просто используешь меня для удовлетворения своих больных извращений, ты...
— Если людям самим плевать на свои жизни, почему мне должно быть до них хоть какое-то дело? — Ин Хо поднимается медленно, и, несмотря на разницу в росте, подавляет. — У них всегда есть шанс уйти, но они этого не делают. Вспомни, сколько людей погибло на твоих глазах, и всё же ты вернулся играть, потому что настоящий мир оказался куда большим адом.
Ки Хун знает, что Ин Хо не прав в целом, хоть и говорит сейчас правду, но не может подобрать нужных слов.
— Это несправедливо.
— Жизнь в целом крайне несправедлива, уж нам ли с тобой об этом не знать. В игре, по крайней мере, у каждого есть шанс. А что касается клетки, — на этот раз Ин Хо намертво фиксирует его подбородок, так крепко, что, возможно, останутся синяки. — Ты был заперт на острове лишь потому, что он слишком опасен. Здесь ты свободен. В доме нет никаких солдат, только повар, уборщик и приходящая экономка, а охрана следит лишь за тем, чтобы никто не проник внутрь. Ты здесь уже несколько месяцев и не знаешь об этом, потому что ни разу даже не попытался сбежать. Бедный-несчастный Ки Хун, его заставляют отдыхать, сытно есть и заниматься любовью. Сам бы он, конечно, никогда, но ох уж эти непреодолимые обстоятельства, верно? Ты мог бы наслаждаться жизнью – но тогда придётся признаться себе, что это твой выбор. Или бороться и уйти – но тогда ты всего этого лишишься, а ты этого не хочешь, не так ли? Поэтому проще всего сунуть голову в песок и сделать вид, что никакого выбора нет, что от тебя здесь ничего не зависит.
Ки Хун чувствует себя парализованным, хотя Ин Хо уже отпустил его. Это правда. От первого до последнего слова – правда. Потому что он трус, всегда был им и навсегда останется. Ки Хун помнит свою первую ночь с Ин Хо – он не был ни с кем близок после развода и оказался сбит с ног обрушившейся на него страстью и нежностью, а потом тонул в вине напополам с ненавистью, что посмел получить удовольствие, что предал этим своих погибших друзей. И как же просто оказалось натянуть на себя образ жертвы и отдаться страданиям и смирению. Ин Хо хочет за ним ухаживать? Пожалуйста, раз ему это так нужно. Ин Хо хочет доставить ему удовольствие? Так и быть, он примет, разве у него есть право отказаться, а всё остальное – просто глупое тело, физиология.
— Я сказал это не для того, чтобы тебя обидеть, — болезненно-мягко шепчет Ин Хо и прижимает его к себе, Ки Хун только тогда понимает, как сильно дрожит. — Просто я больше не могу смотреть, как ты себя ломаешь. Ты ведь думаешь, что не заслужил всего плохого, что с тобой произошло, и это правда. Но при этом ты почему-то думаешь, что не заслуживаешь, чтобы с тобой случилось что-то хорошее. Отпусти себя, jagiya.
Ки Хун ломается. Он позволяет Ин Хо отвести себя в ванную и вымыть волосы, и ему видится, что с мыльной водой в смыв стекает и часть его боли. Когда они возвращаются в спальню, комната уже проветрена, и их ожидает свежее постельное бельё. Ки Хун привычно забирается в постель первым и кутается в свой кокон, но, когда Ин Хо через несколько минут ложится рядом и обнимает, то не даёт себе передумать и вместе с одеялом разворачивается в его руках.
— Спокойной ночи, — это первый раз, когда поцелуй приходится в лоб, а не в шею, и Ки Хун вздрагивает от эмоций, в которых пока не в силах разобраться.
— Мне не нравится ковёр, — говорит он вместо этого. — И прошлый тоже не нравился. Я вообще не хочу, чтобы в спальне был ковёр.
Ин Хо улыбается, Ки Хун чувствует это даже в темноте.
— Как скажешь, jagiya.