Work Text:
— Потрясающе, зрители аплодируют стоя. Это была всего лишь короткая программа, но как же прекрасно все было выполнено. Браво! Всеми известный молодой фигурист одиночного мужского катания – Иван, вновь превзошел ожидания!
Щелчок.
Экран плазменного телевизора затухает и в квартире становится неимоверно тихо и пусто. Мелодия короткой программы, давно выученная наизусть, звучала в голове, подавляя все остальные мысли.
Может, это и к лучшему? По крайней мере, так думает он сам. Лучше слышать музыку, чем натиск воспоминаний и голосов, заставляющих искать спасения. Голоса, от которых хотелось убежать ещё тогда, когда он был ребёнком, беспомощно прятавшимся в трущобах города. Ткань, выброшенная на улицу, была его единственным теплом, а самодельный костёр – навыком выживания, который он освоил раньше, чем научился доверять людям.
Иван обхватил свои плечи, сжимая их. Этот жест стал привычным, как будто сам он был своим единственным утешением. Хотя даже это понятие было слишком чуждо. От нахлынувших воспоминаний и голосов вокруг парень резко встал с дивана и направился к панорамному окну рядом. Ночной город внизу дышал огнями, но с высоты он казался далёким и ненастоящим. Тишина давила, сдавливала каждый сантиметр черепной коробки и перекрывая доступ к воздуху. Она сковывала любые мысли, но, как всегда, оставляла зазор для единственного решения: выйти на лед.
Лёд — его убежище. Лёд — его единственный союзник.
Схема всегда была одна и та же: взять сумку, наушники, поспешно вызвать такси и направится в один из закрытых ледовых катков. Уже через час Иван стоял посреди льда, где не было ни души. Вокруг тёплый свет ламп, а под ногами холодная, отполированная поверхность льда, каждая трещина которой была ему знакома досконально. Иван медленно выехал в центр, надел наушники и, закрыв глаза, встал в позицию. Музыка снова стала единственным звуком, который он хотел слышать.
Голоса в голове, до этого навязчиво жужжащие прямо под ухом ушли, будто бы их и не было. Жаль только, что реальность все равно их вернет рано или поздно. Иван сделал несколько движений на пробу, словно стараясь прощупать почву, но вместо нее был только гладкий, отполированный лед. Каждый поворот, каждый прыжок – это был его способ не просто бежать от прошлого, но и доказывать самому себе, что он – больше, чем это прошлое.
Движения в зависимости от ритма песни становились более резкими, а после плавно переходили во что-то более спокойное. Идеальное сочетание, которое соединял между собой сам Иван. Фигурист вмещал в себя нужные критерии, которые подходили для выполнения многих приемов, зависящих как от силы, так и от темпа. Будущая звезда и призер — именно так все прозвали Ивана. Именно такое будущее ему пророчили как только он ступил на лед и смог за малое количество времени обогнать других сверстников. Именно так ему говорили в след, когда он заканчивал свой прокат или очередной номер.
Везде будущая звезда, но никогда не гений. Никогда не тот, кто смог бы воссоздать что-то новое, никогда не тот, кто мог бы воспроизвести фурор в индустрии мужского одиночного катания. Этот титул закрепился совершенно за другим человеком. За другим, за котором фигурист тянулся уже какой год и все чаще осознавал — чувства его никогда не станут ответными. Не станут тем, к чему он питал надежды изначально.
Он не завидовал, не претендовал на это. Ивану титул «гения» далек и непонятен, он не заинтересован в этом. Зависть и непонимание были присущи скорее другим, уж точно не Ивану и Унше, которые довольствовались и этим, считая приобретенную ныне славу, титул и доход более чем отличным результатом. Деловое партнерство, что сохранялось между ними до сей поры было непоколебимым и основывалось на доверии, чему оба были довольны.
Музыка все также играла в наушниках заставляя абстрагироваться от внешнего мира. Она помогала, успокаивала. С ней хотелось раствориться и напрочь позабыть о том, что есть извне, за пределами ее звучания.
Но всему хорошему и приятному когда-то да наступит конец. Тут также, музыка прерывается, а Иван застывает посреди ледового катка в заканчивающий номер позе и тяжело дыша.
Щелчок. Наушники снова разрядились в самый неподходящий момент. Звук стих, и лед снова заполнила пугающая тишина. Иван остался стоять в центре катка, глядя в пустоту, словно ожидал, что кто-то выйдет из этой темной тишины и нарушит её. Но время шло, а никто так и не появился.
Не удивительно, ведь…
Стоило Ивану попытаться продолжить мысль и вдруг раздался шум. Скрип двери раздевалки эхом разнесся по ледовому пространству. Иван обернулся, напрягшись, но вместо тревоги в его сердце появилось странное чувство – смесь предвкушения и беспокойства. Он хорошо знал, кому принадлежали эти шаги. Они звучали роднее всех прочих.
— Не ожидал увидеть тебя тренирующимся так поздно, — произнёс Тилл, мельком осматривая Ивана с ног до головы, пока снимал защиту с коньков.
— Бывает, — пожал плечами Иван, его губы тронула лёгкая улыбка, приоткрывая кривоватый зуб. Только перед Тиллом он позволял себе это.
Глупо?
Возможно. Но разве не в этой глупости было его спасение? Стоит признать, что все связанное с Тиллом стало уже одной сплошной глупостью и провальными попытками. Одна за другой, их счет давно перестал вестись — смысла не было. Они не закончатся, не перестанут быть даже после испускания последнего вздоха.
Иван знал к чему приведут его чувства, знал последствия, знал итог. Но может ли обычный человек, подобный ему, просто взять и перестать? О, отнюдь. Подобный чудо-навык не отведен ему, Иван таким обделён с самого рождения, даты которого даже не знает. Он, как и большая часть человеческих душ обречены на последствия чувств, на погибель, к которой они ведут себя прямиком в пучину отчаяния.
Фигурист готов к этому. Давно принял участь, давно позабыл переживать об этом и просто плыл. Плыл, пытался просто существовать, растворяясь в ритме льда, и все ради чего? Ради созерцания. Ради того, чтобы человек перед ним находился в поле зрения хотя бы раз. Пускай без чувств, пускай не с ним, но он есть… так ведь?
— Твой прокат неплох, — голос перед собой заставляет вырваться из размышлений и теперь смотреть далеко не на лед, а в глаза, отливающие изумрудом. Изумрудом, в который Иван совершенно не против прыгнуть с головой и утонуть. — Хотя, стоит закрепить аксель в конце, на нем ты теряешь хватку. Давай покажу.
Тилл спокойно снял защиту с лезвий своих коньков и вышел на лед. Его движения, как всегда, были плавными, уверенными, будто этот холодный, гладкий мир существовал исключительно для него. Иван стоял в центре катка, скрестив руки, наблюдая за каждым его шагом.
— Смотри внимательно, — напомнил Тилл, посмотрев на Ивана через плечо. Его взгляд был строгим, но в нем не было ни намека на осуждение, наоборот, что-то другое. Что-то, чего разобрать никак не получалось.
Иван молчал, но наблюдал внимательно. Тилл разгоняется, его толчок точен до миллиметра, вращение идеально выверено. Тройной аксель, выполненный с легкостью, будто гравитация перестала существовать.
— Понял? — спросил Тилл, завершив элемент и немного наматывая круги.
— Разве можно не понять?
Тилл на это лишь фыркнул и провернул тот же элемент несколько раз. Иван следил за каждым движением, ловя себя на том, что даже дыхание сбивается от его легкости. Фигурист скользил по льду, будто бы сливая со льдом в единое целое. Приземление тройного акселя было почти бесшумным, но резким, идеально выверенным.
— Ты слишком зажат, — бросил Тилл, поправляя волосы, — Лед может быть жестким, но он всегда честен с тобой. Расслабься.
Иван невольно хмыкнул, хотя внутри все сжималось. «Честен, говоришь? Лед — это единственное, что не предаст?» — хотел он спросить, но сдержался. Не в этом дело. Не время. Тилл в таких ситуациях был как стена — не пробить и не обойти даже при великом желании.
— Попробуй ещё раз, — сказал Тилл, отступая на край катка и опираясь на ограждение. — Словно ты ему доверяешь.
«Доверяешь?» — повторил Иван в голове, и эта мысль застряла. Доверять льду было легче, чем людям. Это он знал с самого первого дня, как встал на коньки. Но доверять Тиллу? Или, вернее, самому себе, находясь рядом с ним? Это казалось чем-то невозможным.
Иван вернулся в центр льда, как будто его влекла туда невидимая сила. Закрыл глаза, глубоко вдохнул. Без музыки его мир становился чужим, наполненным лишь скрипом коньков и ровным гулом вентиляции. Но в этот момент голос Тилла заполнил тишину, вытеснив всё лишнее.
Раз-два-три. Прыжок. Идеальное вращение. Приземление было твердым, но мягким в своей точности. Он замер, чувствуя, как лед отзывается под ногами будто бы небольшим треском.
— Уже лучше, — послышался голос Тилла.
Иван выпрямился, медленно поворачиваясь к нему. В этих словах не было восторга, но они будто согрели землю. Пусть на миг, но этого хватило вдоволь.
— Хотя… — добавил Тилл, направляясь к нему. — Ты можешь больше. Просто боишься.
— И чего же я боюсь?
Тилл остановился в шаге от него, глядя прямо в глаза и направляя указательный палец на брюнета.
— Себя, — ответил он просто.
Иван замолчал. Это был удар ниже пояса. Он хотел возразить, но слова не находились даже с избытком словарного запаса. Он знал, что Тилл прав. До чёртиков прав, но как же не хотелось этого признавать и найти оправдание.
— Лед принимает тех, кто решается быть самим собой, а не тем, кем они хотят казаться для всех.
Иван сжал кулаки, чувствуя, как эти слова впиваются в его сознание.
— Попробуй ещё раз, — сказал Тилл, отступая назад. — Но уже для себя.
Иван не ответил, снова вернулся в центр. Он не думал о движениях, о технике. Просто встал в позицию, вдохнул ледяной воздух и отдался ритму, который звучал только в его голове. Прыжок был интуитивным, приземление — неосознанным, но в этот раз всё получилось. И когда он поднял взгляд, Тилл уже стоял, скрестив руки, с едва заметной улыбкой.
— Вот так, — коротко сказал он. — Это был ты.
Иван молча кивнул, в душе ощущая странную смесь облегчения и беспокойства. Впервые за долгое время ему показалось, что он действительно есть. Возможно все не так плохо? Возможно, он еще что-то может.