Work Text:
Заезженная виниловая пластинка в сотый раз пляшет по кругу. Из динамика слышно тихий треск. Звук дождя за окном успокаивает, а в коридоре маленькой квартиры сохнет висящий зонт. Капли пролетают бесконечный метр и ускоренно падают на дешёвый линолеум, разбивая хрустальные шеи. Стучат ритмично, вторя цикличности песен и тошнотворно запоминающейся кружке с остывающим чаем. Хёнджин ведёт по затёртому рисунку пальцами, делает полный круг по краю и, хватаясь сверху, разворачивает ручкой в правую сторону. Так удобнее взять и сделать первый глоток.
Иногда любовь похожа на тёплый чай с ромашкой, а иногда на стакан кипятка в кружке с чужим именем. И Хёнджин раз за разом обжигает язык.
— Это Хан Джисон, переехал в Сеул недавно, — вещает Феликс, точно заметив, что Хёнджин сверлит взглядом столик за его спиной.
— Джисон? — парень смакует имя на кончике языка, прокатывая его мятной жвачкой по внутренней стороне губ.
Обычное имя, тысячи таких вьются по магазинчикам города, отлетают от чужих зубов где-то в парке и оседают на этажах их школы – Хван может назвать как минимум трёх знакомых ему Джисонов. Вот и в этом нет ничего особенного, парнишка с типичным для Кореи именем, жующий свой салат и поглядывающий в окно.
Ровно до тех пор, пока не смотрит в ответ.
Хёнджин топит искры заинтересованности в болоте собственных страхов и утыкается в недоеденный кимпаб. Водит палочками по выпавшему на тарелку рису, лениво поддерживает диалог Феликса, выпивает остаток газировки из банки залпом, но больше не решается заглянуть за плечо друга.
Быть пойманным на разглядывании нового одноклассника – довольно неловкая ситуация. Но быть схваченным со всеми уликами уже дважды – верх неосторожности и новый восход на Эверест странных мыслей. Вот только Хёнджина это больше не волнует, впрочем, как и любого школьника в музыкальном классе. Девочки перешёптываются, Феликс следит неотрывно, даже Чан, который, вроде как, ещё вчера целовал какую-то симпатичную девушку под лестницей, чуть приоткрывает рот в восхищении. Их точно примагнитило сгустками эмоций к играющему на гитаре Джисону. Изящные пальцы разнеживают струны, а мягкий и громкий голос укладывается прямо к коленям. Длинные ресницы парня немного дрожат, когда он утыкается взглядом куда-то вниз, неотрывно следя то ли за руками, то ли за дырой в джинсах на колене. Щёки немного розовеют и Хёнджин понимает, что Джисон волнуется, играя перед новым классом. И это довольно мило, учитывая тот факт, что парень старался выглядеть отстраненным всю неделю.
Точно. Он же новенький. Он просто боится.
А затем тёплый карий разливается по лицу вместе с жаром, когда касается хёнджинового носа, отдаёт в груди странной глыбой и касается мягкого сердца. Джисон пробежался взглядом по всем, но остановился лишь на одном человеке, находя в нём поддержку. Хёнджин словно на задержании, пойманный на подглядывании, вроде даже санкционированном. Парень улыбается, позволяя надеть на себя наручники, потому что не разглядывать Джисона, когда он смотрит в ответ, тянет на уголовное преступление. Поэтому лучше выплатить штраф из странных и новых эмоций под пение новенького.
Чёртова контрольная по праву.
— Я Джисон, давай дружить? — парень выглядит растрёпанным и запыхавшимся, явно догонял Хёнджина пару лестничных пролётов.
Его рука сжимает гитару в чехле, а грудь вздымается всё слабее и слабее. В вечернем школьном коридоре трещит лампа и шепчет телевизор охранника, а за окном с потемневшим пейзажем тихо оседают на асфальт первые осенние листья.
— Думаешь, что с этих слов дружбу и начинают? — Хёнджин поправляет лямку рюкзака парня и мысленно бьёт себя по пальцам, когда чужой взгляд возвращается к нему с плеча и озадаченно, но мягко поглядывает снизу вверх.
— Если хочешь, можешь оставить мне свой твиттер, а я притворюсь, что случайно узнал о твоей любви к радиохэду, поэтому решил пообщаться, — Хан мило улыбается.
Хёнджин утыкается носом в кружку. Хотелось бы захлебнуться в чае, умереть посреди кухни, впитывая чужой запах кончиками пальцев посмертно. Упаковаться в гроб порой звучит соблазнительнее, чем попытки разобраться, что происходит внутри. Для логика нет ничего проще, чем объяснить чувства тем, что происходит в разуме – к заботливому и любящему человеку захочется потянуться, стиснуть в объятиях и построить что-то прочное кирпичиком за кирпичиком. Вот только у Хёнджина, видимо, кирпичи из пенопласта. Да и он сам никакой не логик, поэтому ком в груди просто так не разбирается. Не переваривается. Не запивается горячим чаем.
Пластинка поскрипывает, когда альбом заканчивается. Избавиться бы от шума, поднять иглу, еле сдержавшись от желания засадить её себе в глаз, и поставить новую. Так было бы проще для всех, ведь полюбить другую мелодию – это то, что они делают каждый раз. Вот только музыкальные пальцы уже опускают иглу на всю ту же пластинку, начиная выученную до тошноты в горле и скрипа на зубах песню.
— Джисон, прекрати! — палец точно застревает на пронзающей уши расстроенной ноте.
Они сидят на старой скамейке в парке, пока сломанный рояль, стоящий здесь то ли для декора, то ли для надежды, что на нём однажды сыграют, пытается выдавить из себя глухой си бемоль. Хван жмурится и вжимает голову в чужое плечо, стараясь перебить фальшивую ноту звонким смехом. Пальцы Джисона крепко цепляются в худые рёбра под пиджаком, поддерживая опьяневшее тело. Хёнджин точно перебрал, но ему так весело, что ругать его за это бессмысленно. Вообще-то, напиться на выпускном – это одна из ачивок их взрослой жизни, вот-вот вскакивающей на кончик носа. Как и первый медленный танец, который они пропустили, сбегая вглубь парка.
Ресторан у озера с прекрасной звуковой системой – приглушённые басы пробираются по тропинкам и заставляют немного вздрагивать в ритм. Или это ветер побуждает Хёнджина трястись в чужих объятиях? Они отличные друзья, которые теряются в собственном мире каждый раз, когда стараются выйти из комнат друг друга и общаться с остальными. Но, точно в очередной серии ситкома, после склейки кадров они сидят в углу и болтают о своём. Уйти вглубь парковых деревьев, отыскать здесь настоящий рояль и заливаться смехом, заставляя его играть без фальши в голосе, звучит как то, чем бы занимались Джисон и Хёнджин.
Сейчас Хёнджин думает, что взаимоотношения – это спектр, неподвластный ярлыкам и шатко бурлящий под прикосновениями. Но тогда он считал, что уткнуться в шею, немного лизнуть выступающую вену, а затем скатиться с груди от смеха – отличная возможность дать понять Джисону, что он испытывает к нему нечто, нарушающее заголовок дружбы. Близость, которую хочется забыть, спихивая на алкоголь.
И, не получив никакого ответа, Хёнджин так и делает. "Я не помню, как мы добирались из ресторана", – навсегда подвисает в воздухе, когда кто-то из друзей спрашивает его о выпускном. И даже если всю жизнь придётся сглатывать комок сожалений о том, что стоило быть прямолинейнее и пересечь эту линию, сбросить чужую ладонь с фальшивой клавиши и уложить на своё бедро, а затем насытить их первый поцелуй ароматом старой ели и дешёвого вина, будет лучше, чем получить отказ.
Хёнджин трясся, будто взаимность – снежинка на верхушке праздничного дерева, а он всего лишь замерзает у нижних ветвей от ветра. Ветер ведь снизу спокойнее, а там, наверху, может быть настолько сильным, что снесёт его в сугроб, хороня в снегу с головой.
Джисон тогда только расстался со своей девушкой, а Хёнджин даже и право не имел называть кого-либо своим, поэтому возможность была бы прекрасной. Если бы он не боялся признаться себе в том, что дружба иногда бывает странной, а взаимоотношения – это целый спектр...
Зато они встретили рассвет компанией друзей, которой собрались в последний раз. Потому что мир после школы довольно непредсказуем, когда твои глаза широко распахнуты, а сердце открыто ко всему новому.
— Как у вас с Сынмином? — музыкальные пальцы крепче сжимают сигаретный фильтр, притягивая тот к губам.
Безудержная пластинка снова легла ребром, позволяя игле расцарапать дорожки, спустя пару лет после выпускного.
— Нормально, — Хёнджин цепляется за балконную балку, точно та – последнее, что держит его на этой пластмассовой лошадке их карусели. — Не знаю, если честно.
Балкон – всего лишь парочка квадратных метров рядом с окном. Где-то в комнате мигают цветные огни, под которыми движутся пьяные силуэты. От стены почти отваливается блестящая растяжка "happy birthday" без буквы h, а на полу валяются капли соджу, пивная пробка и остатки хёнджинового самообладания.
Балкон – всего лишь парочка квадратных метров, наполненных таинством непостижимого разума Джисона, комка непонятной обиды Хёнджина и сушилки с чужим бельём.
— Я предупреждал, что отношения – это, в первую очередь, труд, — Джисон шмыгает носом – день рождения Бан Чана, к сожалению, не в летнюю жару. — Куришь?
Хан протягивает сигарету, которая только что касалась его губ, от которых Хван не может отвести взгляд с тех пор, как друг пересёк порог квартиры, а затем и вовсе попросил выйти проветриться. У него не остаётся оправданий, чтобы не перенять смерть в бумажной обёртке из чужих холодных пальцев.
Хёнджин не курил.
— Да-да, господин я-учусь-на-детского-психолога, — Хван неловко затягивается, не пропуская дым к лёгким, и выдыхает под тихий смех.
Смех, который дробит его зажившие рёбра на тысячи осколков, что после уже не склеить. Смех, который заставляет молить о прикосновениях. Смех, который звучит непозволительно близко к уху.
Джисон укладывает голову ему на плечо, вытягивая спину, но не трогает руками, точно это запрещает их дружба. Словно они никогда не валялись на джисоновой кровати, сплетаясь по ногам и рукам, пока смотрели аниме на стареньком ноутбуке. Словно они никогда не оставляли друг другу засосы, потому что хотели узнать, как это работает. Словно Хёнджин, блять, никогда не думал о том, сколько чувств к одному человеку может умещать его бедный желудок, трепещущий от пьяных выдохов в шею.
Словно Хёнджин не забыл о нём на несколько лет, убеждая себя в своей любви к Сынмину, пока одна встреча на балконе не пустила мурашки по стопам.
— Чё там у вас, м? — Джисон спрашивает в своей манере и нехотя отрывает висок от плеча. — Прости, голова кружится.
За что он извиняется?
— Наверное, всё так, как и должно быть в совместной жизни. Пока привыкал, уже начал отвыкать, — пальцы откидывают обожженный фильтр вниз, снова сдерживая тело от бездумных действий за металл перекладины. — Как думаешь, любовь – это сложно?
— Не знаю, — зато честно.
— Не знаешь, сложно ли это? — Хёнджин смотрит через плечо и свет, выползающий из окна, мило щекочет жёлтым его кончик носа.
— Не знаю, что такое любовь, — Джисон чертовски красивый.
Хвану бы под холодную воду, чтобы отрезвить голову. Джисон настолько красивый, что иногда, пытаясь стонать под поцелуями Сынмина, Хёнджин вспоминал лицо Джисона. Но ведь иногда – не всегда?
За эту маленькую студенческую жизнь с примерным и любящим парнем Хёнджин практически не вспоминал о Джисоне. Может, только порой, слушая их песни в плейлисте, мысли об этом парне крутились в голове. Может, время от времени желание ему написать тонуло под тяжестью верности Сынмину – хотя о какой верности идёт речь, если они друзья? И вполне вероятно, что пару раз, когда Ким уезжал к родителям, а Хёнджин не мог уснуть в одиночестве, его голодное тело чувствовало те прикосновения оголённой медовой кожи, которых никогда и не было.
Джисон – запрещённая мысль, допущенная однажды лишь для того, чтобы понять, что это пройденный этап. Теперь его имя обмотано красными лентами: вопрос лишь в том, предостерегающие они или подарочные.
Хёнджин действительно голоден до Джисона и для того, чтобы принять эту мысль, потребовалось время. И не думать о нём было грустнее, чем думать, поэтому сбегать иногда в ту реальность, где они – сладкая школьная парочка старшеклассников, иногда помогало. Что, если бы он принял эти чувства тогда? Признался себе, что не просто обижается на Джисона за то, что тот дарит больше времени своей девушке, чем другу, а действительно ревнует?
Холод больно пожирает иглами колючих мурашек. Алкоголь уступает осеннему ветру, помогая держать голову замороженной, а глаза – открытыми. Им с Сынмином тяжело, потому что Хёнджин не может отпустить историю с Ханом, так что закрыть этот гештальт – единственный верный вариант.
"Ты нравился мне в школе", — остаётся неозвученным от страха...
...страха услышать "ты мне тоже" в ответ и понять, что его два года истлели в муках, которые могли бы и не возгораться.
Джисон заметно мрачнеет. Тёмная тучка на фоне голубого неба – милый пуловер нежного цвета оттеняет его стёкшее в лужицу лицо. Однако Хван действительно слишком много думает о "а что, если бы" вместо того, чтобы просто повернуть голову и заметить чужой локоть, отчаянно ищущий прикосновения с другим.
— Потанцуем? — Хёнджин улыбается ярче фонаря под окнами, услышав знакомую музыку.
— Я пас, — Джисон не любит танцевать, о чём Хван прекрасно знает, используя этот билет ухода от разговора и изжёванной до боли губы.
Хёнджин снова улыбается и неловко кивает.
— Тогда я пошёл.
Ноги в смешных пушистых тапочках пару раз шаркают по старому полу, натыкаясь на небольшой порожек. Забавно, что стеклянную дверь кто-то задвинул шторой из квартиры.
— Хёнджин! — Джисон оборачивается, ожидая, что друг сделал слишком много шагов подальше от него, но практически сталкивается с обернувшимся парнем носом.
Всего секунда, чтобы утонуть в тёплых карих, в которых плещутся все метафоры про шоколад и коньяк, но ни одной про сожаления, которые накроют с головой, прежде чем Хёнджин сделает ещё один шаг. Ощущая друг друга коленями, находясь на расстоянии позабытой дружбы и чужих отношений, они неотрывно выжидают.
Хван пересекает линию первым. Тёплые и пухлые губы сминают под собой чужие настолько неумело, словно он никогда и ни с кем не целовался. Поцелуй всего на несколько секунд, чтобы, точно ослепнув, прощупать границы дозволенного. Джисон глупо таращится на приближенные губы, готовые рассыпаться в извинениях и утонуть в слезах сегодня вечером. Но, если честно, Хёнджин зависает в безвоздушном пространстве, делая последний расслабленный выдох. Совершённого уже не вернуть, а леденящий кожу отказ даст шлепок по лицу, чтобы вернуться домой с поднятым якорем и забраться в кровать к Сынмину.
Но пальцы Хана устраиваются на худых щеках, проминая под собой побледневшую кожу, а взгляд падает на губы. Хёнджин еле заметно кивает, чтобы Джисон затянул его в новый поцелуй.
Самый правильный поцелуй, что Хёнджин когда-либо ощущал. Настолько подходящий ему самому, что по спине снова пробегаются мурашки. Никогда его не целовали так верно, утоляя бесконечную жажду. Он укладывает руки на чужие лопатки, притягивая парня к себе ближе, и зарывается в него целиком. Сплетается в тугую косу, пытаясь оказаться где-то под костями. Стучит своим участившимся сердцем о чужое и больше не чувствует холода на балконе.
Они отстраняются, стоит только юркому языку оказаться между губ.
— Я ждал этого со старшей школы, — Джисон выглядит забавно, потому что они соприкасаются лбами, а его глаза немного расплываются.
Вещи, которые он говорит, ещё забавнее. Потому что Хёнджин ждал этого, кажется, с самого первого взгляда в столовой. И будь они чуть разумнее, возможно, догадались бы о бесчисленных знаках. Но есть ли до этого дело, когда они здесь, обнимаются на балконе квартиры Бан Чана, пока тот, очевидно, прячет их за шторами.
— Правда? — Хёнджин не может отдышаться – его лёгкие вот-вот лопнут от волнения.
— Ага, — пальцы стискивают талию через футболку. — Я думал, мы переспим на выпускном.
— Не самое милое, что ты мог сказать, — Хван хихикает, не сразу понимая, о чём на самом деле говорит Джисон.
— Прости, как есть.
И они целуются-целуются-целуются, пока вкус алкоголя не заменится на мятную жвачку Джисона, а сигаретный запах не выветрится даже с одежды. Они целуются, пока Хёнджин вжимается в друга со всей нежностью, которая копилась в его костях годами. Они целуются, пока такси не развозит их по домам, где Хвана ждёт парень, который не мог без него уснуть.
А Джисона кто-нибудь когда-нибудь ждал?
Дождь над Сеулом только усиливается – женщина из прогноза говорила об этом утром. Хёнджин верит в таро, гороскопы и синоптикам. Хёнджин верит в чудо, поэтому взял с собой зонтик, с которого противно капает в коридоре. Капли будто отчитывают секунды его прибывания и тишины, воцарившейся в крошечной квартире. Он был здесь однажды, только вот смутно запомнил рисунок на обоях, кружку с чужим именем и сломанный стул в углу. Зато отлично запомнил проигрыватель с пластинкой из потёртой картонной упаковки.
Оказалось, что поцелуй действительно может всё прояснить. Например, то, что два друга больше не обменяются ни одним сообщением за целый год. Хёнджин уверен, что встретившись, они проболтают целую ночь напролёт обо всём на свете, как уже было раньше. Иногда хочется вернуться в старую детскую, где обои с машинками и корабликами прикрыты плакатами из журналов и смешными распечатанными картинками, чтобы проиграть с Джисоном в приставку и проспать первый урок. Хочется снова посвятить ему молодость, вслед за больной головой и здоровым сердцем, которые и так были отданы несносному гитаристу.
Расставание с Сынмином, особенно после поцелуя на балконе, который доказал Хёнджину, что тот ещё умеет что-то чувствовать, казалось чем-то разумным. Но разрушить комфорт стабильности, трёх лет совместной жизни, разделить общих друзей, оставить бывшему парню собаку и съехать в одинокую квартиру – удар в правое подреберье. Хван сделал огромный выдох, смирившись с собственной слабостью и невозможностью больше закрывать глаза на отсутствие чувств. Обманывать чудесного Сынмина – последнее, чего ему бы хотелось. Но снова сделать вдох в пустой квартире, где нет ни чужого смеха, ни привычных объятий по утрам, ни радостного лая после работы оказалось трудно. Словно лёгкие обвило шипастой проволокой, на которой распускаются бутоны, опадающие ядовитыми лепестками в кровь. Поэтому позвонить Джисону кажется отличным вариантом.
Особенно когда тот снимает трубку после двух гудков и отвечает сонным голосом, что сделает для Хёнджина мясо, если тот привезёт пиво. И они правда болтают всю ночь, так что Хван даже забывает о том, что думал в такси сделать всё, чтобы отдаться другу без остатка прямо на кухонном столе или незаправленной кровати, забывая под чужим дыханием об одиночестве и каменных изваяниях в грудной клетке вместо души. Но кое-какие границы всё же должны разделять их, если парень не хочет сломать себя окончательно.
Дешёвая фарфоровая кукла с разбитым лицом, которая возвращается домой в пять утра на такси.
Никаких разговоров о поцелуе – всё словно исчезло со страницами сгорающей сказки. Джисон был всё тем же другом, рассказывающем о новых парнях, которые побывали в его кровати за этот год, обсуждаемым последние вышедшие фильмы и даже хвастающимся новой квартирой, которую взял напополам с родителями. Ни слова о том, что между ними, что усложнило бы всю ситуацию. Так что Хёнджин, пожалуй, благодарен. И даже тому факту, что Джисон больше не отвечает на пьяные сообщения и они не разговаривают ещё полгода.
Полгода, за которые Минхо нежно вынянчил его сердце, собрал фарфоровое лицо по кусочкам и нежно склеил парня обратно. Ли – лучшее, что случалось с Хёнджином. Поцелуи и прикосновения, в которых даже под закрытыми веками лицо Минхо. Это любовь, которую он смело называет любовью. Это счастье по выходным, когда они могут просыпаться в одной постели. И белые лилии, оплетающие хёнджинову грудь, больше не сжимают до боли, а распускаются из засохших однажды бутонов. Потерять Минхо – ошибка, которую Хёнджин просто не может допустить. Только не сейчас, когда парень лечит всё, что болит, пока показывает, что Хван тоже умеет любить.
Они готовят завтраки, смеются над понятными только им шутками, слушают одну и ту же музыку и целуются в примерочных, когда ходят в торговый центр. Они занимаются любовью, а не сексом, потому что Минхо выцеловывает созвездия родинок на пояснице и сжимает руку, переплетая пальцы. В голове Хёнджина только Минхо, когда его влажный от пота лоб касается лопаток. Хёнджин радуется, потому что впервые чувствует взрывы от каждого поцелуя и не видит чужое имя между строк.
Это любовь, в которой Хёнджин закрывает глаза на чувство одиночества, не покидающее его ни на минуту.
— Чан сказал, что у тебя снова кто-то появился, — Джисону скалится дождь в окне.
Он рассматривает город снизу, прикрывая глаза от мигающих на парковке фар. Вода колотит по асфальту и оставляет отпечатки на стекле. Ветер путается в листве, выворачивает зонты прохожих и, вроде бы, должен разогнать тучи, но всё, на что он способен, – делать дождь косым.
Парень не оборачивается – отражения в тёмном окне достаточно, чтобы разглядеть меняющееся лицо.
— Ты поэтому мне позвонил? Чтобы спросить лично, кто у меня появился? — Хёнджин прячет злость в клубах пара над кружкой.
— А ты поэтому сразу приехал? Чтобы рассказать? — Джисон наконец оборачивается и время останавливается.
Даже пресловутый зонт перестаёт отчитывать секунды.
Иногда любовь похожа на тёплый чай с ромашкой, а иногда на стакан кипятка в кружке с чужим именем. И Хёнджин раз за разом обжигает язык о чужую кожу.
Джисон валит на кровать, нависая сверху – он не давит, лишь нежно придерживает под талию. Хван понимает, что это не жест любви, ведь Хан не знает, что такое любовь. Он знает, как угодить, как вскружить голову, как уничтожить и починить, а вот любить совсем не умеет.
Парень выцеловывает шею, пока пальцами ловко справляется с пуговицами чужой рубашки. Губы мажут по сладости кожи и бьют тёплым дыханием головокружительнее, чем любые таблетки и скрученные в бумажках травы. Хёнджин теряется – вдохов недостаточно, с чувствами перебор, а касания Хана близки к тем, которые не вернут его обратно уже никогда. Только затягивают глубже под воду, где ни за что не нащупать дно: возможно, оно с изрезающим пятки разбитым стеклом, возможно, с красивыми ракушками и мягким песком. Хёнджин только знает, что тонет всё сильнее и задыхается, поэтому цепляется пальцами в чужие волосы и закрывает глаза.
Маленький Джисон, как и подобает ребёнку, собирал конструктор из Хёнджина, а затем снова ломал, чтобы пересобрать иначе. Взрослый Джисон собирает из разбросанных кусочков лишь один раз, чтобы поставить коллекционное лего на полочку и любоваться, целуя бедренные кости. Слёзы накатывают сами, опережая стоны, поэтому Хван напрасно пытается кусать себя за пальцы. Всё, чего он хотел, бурлит сейчас вместе с кровью, пока сам он закипает в чужих ладонях.
Плакать хочется сильнее, когда Хан касается так нежно, словно ему есть до Хёнджина дело. Целует без укусов, трогает так безопасно, утоляет любую нужду и реагирует незамедлительно на первый всхлип, пока по ногам бьёт приятная дрожь возбуждения.
— Почему? — комки истерики застревают тревожностью в горле. — Почему сейчас, когда я снова счастлив, ты опять появляешься и заставляешь всё ломать?
— Мне остановиться? — Джисон не понимает, почему два воспламенившихся зрачка устремляются на него с такой нуждой, будто не Хёнджина только что сотрясала крадущаяся истерика.
Он не гладит по спине, не даёт время, требуя ответа прямо здесь и сейчас. Джисон точно непроходимая головоломка, от которой не скрыться, потому что разгадка будоражит и заставляет возвращаться на её поиски. И это то, что вынуждает Хвана почти рыкнуть:
— Ни за что не останавливайся.
Поцелуи сжигают спину – у Минхо никогда так не выйдет. Только поцелуи Джисона сделаны для Хёнджина, смастерены по особому заказу и подходят так, как подходят друг другу ключ и замок. Только касания Джисона доводят до одной дрожи и только к его груди хочется прильнуть лопатками. Хван не знает, своим ли голосом стонет и просит никогда не отпускать, не понимает, почему в комнате так жарко и куда пропал стук капель с зонта о пол. Не знает, когда из ладоней пропала кружка с чаем и в какой момент всё, что у него осталось – тепло Джисона, которым невозможно напиться.
— Я так хотел, чтобы ты меня обнял, хотел снова почувствовать твой запах, — выходит слишком жалобно и прерывисто, когда Хёнджин поворачивается на спину и впервые разрешает себе потеряться в чужом лице.
Джисон молчит, стискивая чужие бёдра на своей талии. Его взмокшая чёлка налипла на лоб, а капля пота падает с кончика носа и разбивается прямо о ключицы Хёнджина. Его хаотичные и быстрые движения становятся медленнее, а по лицу скользит нотка сосредоточенности, когда он падает к чужой груди и со всей силы прижимается к ней своим колотящимся сердцем.
И Хёнджин обнимает, снова обжигаясь.
— Знаешь, почему ты приехал? — мямлит куда-то в мышцы груди, крепче сжимая талию в ладонях.
— Потому что я идиот, похоронивший свою гордость? — медленные толчки всё ещё выбивают прерывистые выдохи.
— Потому что ты мой, куда бы ты ни пошёл.
Дождь за окном набирает обороты. Взмокшие простыни бьются о руки складками, пока Хван жалеет, что не может снова развернуться и сжать в зубах подушку. Это вечное дежавю – кто бы его ни касался, ему нужен будет лишь один поцелуй, возвращающий на небеса и забирающий с собой в преисподнюю одновременно. Его неизменная сказка и выученная привычка. Жажда, которую никогда не утолить.
— И знаешь, в чём главная проблема? — Джисон сжимает чужие бёдра до белых следов. — Сколько бы ни ушло сил, чтобы притвориться незнакомцами, я тоже только твой. И это, сука, самое обидное.
Пластинка опять заканчивается и Хёнджин радуется, что Джисон слишком занят его телом, чтобы поставить её заново.
Ненависть и любовь тесно граничат, особенно когда гордость грязно размазывается по одному лишь телефонному звонку. Хёнджин столько лет качается на этом маятнике, то давясь обидой на Хана, в голове которого полная неразбериха и пыльные полки, то упиваясь этим чувством, выливающимся за края сполна. Это же проще – сделать Джисона врагом за то, что тот слаб перед своими желаниями, убедить себя, что ненависть к нему – единственный верный вариант. Жжение в груди объяснить скопившимся ядом, а не желанием очутиться в дымке его духов.
Ненавидеть в их случае проще, чем любить, так что боль, сидящая с Хёнджином в такси, напоминает ему об этом, потому что сейчас он должен вернуться к ждущему его дома Минхо.
Поцеловать парня в щёку перед сном, заключить в объятия под одеялом и сделать вид, словно Джисона для него сегодня не существовало. И это выбор разума.
Потому что глупое сердце крутит одну и ту же зацикленную пластинку.