Work Text:
Длинные светлые волосы заплетены в косички причудливым образом. Мидей никогда не понимал магии, запечатанной в этих нежных завитках, где свет путается и умирает, как положено умирать всему, чего Кастория касается.
Мёртвый свет, мёртвая вода, мёртвый воздух. Мёртвые бабочки и цветы на её платье; только Мидей, прикоснувшись, не умрёт. Не нужно бояться, когда он находится рядом с нею.
Не имей он бессмертное тело — всё равно не боялся бы.
— Помоги мне снять мерки, Мидеймос, — тихо говорит Кастория и смотрит ровно.
Её голос — болотные топи. Стикс не схожа с болотом, её воды жидки, как положено любой другой реке, но голос Кастории — мох, ядовитый лишай, молочный туман. Прожилки реки меж царствами мёртвых и живых прорезают землю, тянутся, набухают, болят, а Кастория среди них — бледная крыса природной канализации, несущая людям чуму.
Мидей смотрит на неё, нежную, полупрозрачную, и берёт в руки длинную ленту с вышитыми на ней мерками длины.
— Это Аглаи? — спрашивает он зачем-то и подходит ближе, вытягивая её в руках.
— Я одолжила у неё. Ты знаешь, я бы не стала тебя отвлекать, Мидеймос, но мне больше некого попросить, — Кастория складывает руки на уровне живота. — Хотела скроить себе новое платье, потому что на этом не осталось места для украшений.
Мидей не знает, зачем она ему это рассказывает. Разве ему интересны дела Кастории? С другой стороны, если подумать подольше — пожалуй, что интересны.
— Нужны мерки шеи, обхват груди и под ней, талии, бёдер, и рук выше локтя, — спокойно перечисляет Кастория, справедливо не рассчитывая на то, что Мидею будет знакомо портняжное дело. — Мерять нужно слегка свободно. Я принесла листок и перья с чернилами, чтобы записывать результаты.
Для несущей смерть у Кастории весьма приземлённые увлечения. Мидей никогда не рассматривал свободное время, как повод заняться творчеством — его разум привык строить стратегии, а тело — выносить боль и тяжёлые тренировки, но сотворение красоты никогда не было ему знакомо. Он подходит ближе, скользя пальцами на самый край ленты с отметкой ноль, и Кастория приподнимает с шеи длинные косы, разворачиваясь к нему спиной.
— Начнём сверху. Я хочу, чтобы у платья был воротник на пуговичке, — продолжает Кастория, и отчего-то недвижимое сердце Мидея чуть тянет слабостью.
У Кастории хрупкие плечи, её запястья, что сейчас поднимают вверх светлые тонкие хвостики, он мог бы переломить, слишком сильно сжав в ладони. Никто не любит, когда кто-то находится за спиной. Мидей совершенно не терпит, когда к нему приближаются сзади, даже союзников по привычке держит в поле зрения, а Кастория стоит расслабленно, ожидая, когда на её шею ляжет лента в его руках.
Он нечасто имел дело с девушками. За пределами переговоров о будущем Кремноса, затем — Охемы и всего Амфореуса, он чаще предпочитал одиночество, и лишь изредка прибегал к физиологическим потребностям в разрядке. Находиться в близости к ласковому теплу ему непривычно. От Кастории не тянет мирским теплом, она — сквозняк прорех в полотне мира, где живое обдувает неживым, болезным, гнилым, и всё же хрупкость цветов в ней расцветает полем нежности.
— Поправь меня, если я делаю неправильно, — говорит Мидей и пропускает ленту у Кастории под подбородком, охватывая тонкую шею и чуть съезжая её серединой на выпирающие ключицы.
Мидей знает, как быть аккуратным. Военное мастерство никогда не бывает завязано только лишь на силе, хотя, будь его воля, Мидей предпочёл бы её одну.
— Теперь — грудь, — записав результаты, Кастория разворачивается лицом и позволяет волосам рассыпаться по спине. Длинные косички спадают ниже ляжек.
Она может сделать это сама, думает Мидей. Он обводит ленту вокруг её спины, чуть задевая ладонью лопатку, и они вдруг так близко, так близко. Дыхание Кастории на его шее похоже на взмах крылышек бабочки. Она сама — тонкая, хрупкая бабочка... а в глазах — стоячая вода реки.
Когда в последний раз кто-то живой находился к Кастории так близко?
— Сначала в самой широкой точке, я помню, — а его голос, что бы он ни говорил — военные приказы ли, или потуги к творчеству — остаётся грубым и резким. Кирпичный, как слово Кремнос. — Не говори потом, что я был с тобой невежлив.
Женская грудь не вызывает в нём робости. Совместные казармы, где нет ни стыда, ни красоты в её человеческом понимании, открытые купальни — откуда ему набрать стыда? Он соединяет концы ленты, как сказала Кастория, свободно, и ненароком проезжается тыльной стороной ладони по лифу платья, но ни он, ни Кастория не обращают на это внимания. Что им соприкосновение человеческих тел? Границы смерти и бессмертия трутся между ними куда интимнее.
И всё же сердце снова чем-то мягко тянет, когда он спускает ленту чуть ниже, под округлость грудок. Кастория такая худая, что не знай он о её смертоносности, ни за что бы не пустил в бой. Впрочем, какая у него над ней власть? Такая же, как у смерти — над ним самим.
— Хорошо. Дальше — талия, — Кастория записывает цифры на бумагу пером и чуть поджимает губы. Неужто румянец? На её бледной коже... должно быть, не так упал свет.
Мидей спускает ленту ещё немного ниже. В груди — незнакомый уголёк разгорается факелом. Кастория часто ходит на кладбище, потому что мёртвых не нужно просить провести с ней время, и она не может им навредить. Как гроздь отравленных ягод, что ни насекомые не выбирают домом для своих детей, ни птицы не клюют; одна судьба — разносить семена новых смертей, похожих на сон.
Предлог, чтобы хоть несколько минут провести рядом с человеком, для которого её яд безвреден.
— Прости, Мидеймос, здесь бабочка мешает, она пришита, не могу её убрать, — Кастория касается руками крылышек, но не решается их согнуть. — Я как-то не подумала.
— Ничего, — Мидей придерживает ленту и сводит концы чуть выше талии, где под пальцами чувствуются хрупкие нижние рёбра. — Здесь мерки такие же, если немного стянуть.
Он бы смог обхватить её талию ладонями. Загрубевшие от оружия, лишённые добра и ласки — они всё равно будут единственными, что там когда-либо побывают. Мидей отпускает край ленты и отходит на шаг, позволяя Кастории записать на бумагу мерки. Перо оставляет пятнышко чернил — у Кастории, внешне спокойной, дрогнула рука.
У него самого никогда руки не дрожат — это может стоить ему жизни на поле боя хах, даже смешно. Факел в его теле огнём перекидывается на стенки грудной клетки, обгладывает их, вылизывает до белой кости; смерть ли это, непрестанно испускаемая от Кастории, пусть и едва ощутимая для него, или простое человеческое волнение?
В его руках нечасто бывает нечто хрупкое, как зимний воробушек. В Кремносе никогда не бывает зимы.
При измерении бёдер они оба спокойны и оба — разворошены до нутра. Мидей стягивает пышные оборки платья лентой и оказывается, что там Касторис тоже хрупкая, как высушенный цветок; она ненароком касается пальцами его руки и вздрагивает всем телом, а у него в груди стынет дыхание и несмотря на отсутствие кислорода костёр разгорается лишь сильнее.
Лента опускается на край стола и сворачивается в клубок сама.
— Спасибо за помощь, Мидеймос, — Кастория стоит ровно, приложив тыльную сторону ладошки ко рту и смотря то на него, то куда-то вбок. — И прости, что отняла твоё время.
— Я был не занят, — и почему его голос всегда так уверен и шершав? — Ты мне ничем не помешала.
Вежливость в нём была вытравлена воспитанием Кремноса. Даже живя в Охеме много лет он так и не смог её постичь.
Мне тоже было приятно кого-то коснуться.
Ты похожа на бабочку.
— Я пошёл. Хорошего вечера, Кастория, — Мидей выходит из павильона, а бабочка селится в его груди вместо смерти, обволакивая сердце странной тихой нежностью, а не останавливая его.