Work Text:
У Вэнь Кэсина белая нежная кожа. Проведешь чуть сильнее, с нажимом — останется красный след. Чжоу Цзышу нравится оставлять свои метки: укусы, царапины, засосы. Присваивать себе Вэнь Кэсина.
От того ярость при виде обнаженной, беззащитной, испещренной побелевшими от времени шрамами спины прожигает его нутро каждый раз. Если бы виновник был ещё жив, Чжоу Цзышу непременно вспомнил бы всё, что успел выдумать для казематов Тяньчуана, и смерть ублюдка оказалась бы впечатляюще небыстрой и мучительной.
Вэнь Кэсин вздыхает тихо, чуть шевелится во сне — перекатываются мышцы под кожей, идет слабой волной линия позвоночника. Чжоу Цзышу всё время хочется касаться: каждого шрама — губами; неровных линий, складывающихся в маску призрака на пояснице, — кончиками пальцев. Он сдерживается, знает — проснется. Будет бубнить и фыркать, пряча смущение, всё ещё уверенный, что не достоин такого любования. Что любви не достоин.
Бестолковый.
Волосы — лунное серебро — рассыпаны вокруг, Чжоу Цзышу осторожничает, стараясь не задеть случайно. Ему нравится даже просто смотреть на Вэнь Кэсина — мерное дыхание, приоткрытые губы, подрагивающие ресницы.
Сколько времени ушло на то, чтобы убедить, что ни побелевшие волосы, ни старые шрамы значения не имеют? Прятался, глупый, скрывался за слоями ткани, держался за нательной рубашкой, кутался в темноте погашенных светильников. Как будто Чжоу Цзышу не разглядел уже всё.
Как будто не выучил каждый цунь кожи, ожидая в безмолвном одиночестве Арсенала, когда собственное сердце забьется. Жил слабым дыханием, едва различимым под почти прозрачной кожей пульсом. Когда обтирал влажной тканью и менял одежды. Сколько ещё Вэнь Кэсин скрывал, сколько не хотел показывать? Пришлось самому узнать и про шрамы, и про татуировку. И про каждую мелкую родинку: и на лопатке, и на груди, и на животе. Вертеть, поворачивать бережно, унимая дрожь в собственных руках, чтобы только хуже не сделать.
Не так он думал узнавать обнаженного Вэнь Кэсина. Не самому стягивать шёлковые тряпки, но позволить развязать свой пояс. Позволить увлечь в игру: наверняка Вэнь Кэсин трепался бы всё время, своими лёгкими тонкими пальцами справлялся бы быстрее и увереннее. А вот сердце Чжоу Цзышу заходилось бы так, как и сейчас заходится, горечью и невыносимой нежностью.
И зрение, и слух его, и другие чувства устремлены были на Вэнь Кэсина. Не упустить снова, не дать исчезнуть. Ритуал вернул всё, что было отобрано гвоздями, даже с лихвой, только чуть самое важное не отнял, без чего вообще ничего не нужно.
Чжоу Цзышу дышал Вэнь Кэсином. Осторожно утыкался носом в светлые волосы, и только тогда страх чуть отпускал. Он хотел бы узнать его запах иначе, вкус его кожи и сладость губ, но вместо этого едва не лишился рассудка, когда и без того слабый запах тела стал едва различимым. Таял, исчезал, чем дольше Вэнь Кэсин оставался без сознания. Чем больше мёрз, недвижимый и почти неживой, и его приходилось греть собственным телом, потому что ци проливалась сквозь разрушенные меридианы, как вода из разбитой чашки.
Это было больно и тяжело.
Эта мука оказалась такой же невыносимой, как животный ужас, который Чжоу Цзышу разглядел в мутных тёмных глазах, через множество холодных дней и ночей в почти одиночестве. Когда Вэнь Кэсин, перевернутый на живот, вдруг забился в его руках изо всех свои ничтожных сил, и пришлось успокаивать, и звать шепотом по имени, и давать бесконечные обещания.
Чжоу Цзышу понял не сразу, только когда опять прикоснулся к линиям рисунка на пояснице. Слишком уверенным на неровной коже, испещренной шрамами и испорченной новыми поверх. Вряд ли Вэнь Кэсин хотел этого. Вряд ли просил об этом.
После Чжоу Цзышу всегда говорил. Разбивал ледяную тишину звенящим от напряжения голосом. Ловил проблески осознанности в глазах, обещал никогда не оставлять и уговаривал, упрашивал вернуться. Ничего в жизни не боялся так сильно, как снова потерять. И не мог позволить себе даже мысли об этом.
— А-Сюй, — голос хриплый со сна, — мне холодно.
Вэнь Кэсин звучит капризно, и Чжоу Цзышу готов позволить ему любые капризы.
Поэтому ложится ближе, прижимается к спине, обнимает, обхватив поперек живота.
Так не увидеть старых шрамов, не увидеть напоминаний о прошлом, оставленном позади.
Так очень легко прильнуть губами к изгибу шеи, вдохнуть родной до боли запах и почувствовать себя там, где должно. Там, где правильно.
Чжоу Цзышу готов позволить Вэнь Кэсину что угодно, только бы тот больше никогда его не покинул.