Work Text:
Каве проснулся от тихого стука за стеной и мучительной головной боли.
Дождь барабанил по стеклу, и этот звук рикошетил, как шрапнель, в черепе. Каве уже давно должен был привыкнуть, но, сколько бы раз он ни истязал себя последствиями все более и более обильного пьянства, он и вздоха не мог сделать без желания сдаться и упасть в неизбежные объятия бессознательности.
Едва он потянулся к затылку, где заколки для волос впивались в кожу, словно гвозди, как желудок тут же взбунтовался. От приступа тошноты Каве схватился за край кровати, но в желудке было пусто, и ничего не вышло — только жгучая горечь поселилась во рту, и в ушах застучало. Оставалось только бессильно опустить голову и тонуть в отвращении к себе: к потной грязной одежде, прилипшей к телу, к одеялу, запутавшемуся вокруг ног, к мерзкому зуду из-за немытых волос, сухости в глазах и стянутой кожи вокруг рта.
Это слюни? Сопли? Рвота?
«Пусть это будет рвота», — мысленно взмолился Каве, когда у него закончились идеи, с которыми он мог бы смириться.
Только когда рисунок деревянного пола начал расплываться перед глазами, Каве опустил веки. Он глубоко вдохнул и снова потянулся к голове, но уже медленнее: на этот раз главным препятствием была дрожь, пробегавшая по пальцам.
Спустя неопределенное время — минуты, часы или дни, неизвестно, ведь пьянство и похмелье взяли верх над циклом сна и бодрствования — Каве снял заколки и куда-то их отбросил. Он осторожно перевернулся на спину и закрыл лицо рукой, чтобы защитить глаза от приглушенного света, льющегося в комнату сквозь витражное окно.
Только тогда в его замутненный разум проникло тревожное осознание.
Прямо за окном комнаты, в которой Ламбад разрешил ему остановиться, росло огромное дерево, поэтому естественного света в ней практически не было. По словам хозяина, эта комната никому не нравилась, и даже если он поселит туда кого-то бесплатно, не понесет убытков. Иначе Каве не принял бы его предложение.
Но, когда Каве убрал руку и прищурился, то увидел затянутое облаками небо.
Он сел слишком быстро и, хотя от этого к горлу подкатила тошнота, и тысяча гвоздей пронзила его измочаленный мозг, Каве понял, что у него есть более насущные проблемы. Например, он понятия не имел, где находится, не помнил, как сюда добрался и с кем пришел.
Он спал не на кровати — и вообще не в спальне. Каве предположил, что это какая-то гостиная: тахта, на которой он лежал, была единственным предметом мебели, предназначенным для отдыха. Все остальное совершенно для этого не подходило. Везде громоздились стопки книг, около дюжины башенок из томов очерчивали путь от тахты до двери, за которой слышались приглушенные звуки, до сих пор ускользавшие от его внимания. Даже на дубовом столе возле тахты среди пустых тарелок со следами еды лежали книги. Каве попытался прочесть названия и, хотя буквы расплывались перед глазами, он понял, что большинство из них написаны на иностранных языках, некоторые — символами, которые он, вероятно, никогда не видел.
Отказавшись от попыток понять, что это за книги, Каве откинул одеяло и осмотрелся. Место казалось... смутно знакомым, но он не смог бы точно сказать, чем именно. Хоть его разум все еще был затуманен алкоголем, Каве почувствовал, что видит эту комнату не впервые.
— Проснулся? Тебе надо позавтракать.
Каве резко повернул голову в сторону двери, откуда прежде доносились звуки, и все обрело смысл.
Странные книги, беспорядок, само место.
Каве узнал бы этот голос где угодно, но все равно не верил своим глазам, хоть и понимал, что этот невозмутимый человек, который стоял у стены, скрестив руки на груди, не может быть никем другим.
— …Аль-Хайтам.
Когда имя почти невольно слетело с его губ, все воспоминания о прошлой ночи вернулись к Каве с чуткостью и изяществом вьючного яка.
***
Тяжелое похмелье помешало Каве должным образом изобразить праведный гнев, но настороженность в его взгляде была достаточно красноречивой. Пальцы аль-Хайтама впились в предплечья. Он ждал, пока бывший одноклассник соберется с мыслями и произнесет что-то кроме имени, пусть и знал, что пока не стоит надеяться на многое.
— …Зачем ты привел меня сюда?
Аль-Хайтам не смог сдержаться и выгнул правую бровь.
Они много чего обсудили прошлой ночью, но это был единственный вопрос, который Каве не задал, — и на который аль-Хайтам не решался ответить.
— Ты сказал, что не хочешь оставаться у Ламбада… — осторожно начал он.
Простого изложения событий хватило бы обычному человеку, но не Каве. Повышать голос Каве не стоило, поэтому он так и смотрел на аль-Хайтама, ожидая продолжения с несвойственным ему молчаливым терпением.
— ...А здесь есть свободная комната, — продолжил аль-Хайтам. — Кроме того, ты так шумел, что Ламбаду пришлось бы тебя выгнать.
Строго говоря, только две трети из сказанного были правдой. В доме и правда хватало места для двоих, а Каве и в самом деле начинал слишком громко разговаривать даже всего лишь после пары бокалов. Хотя Ламбад довольно давно знал аль-Хайтама и понимал, что он за человек, он явно удивился, когда аль-Хайтам отказался отнести Каве в его комнату наверху и заявил, что забирает его к себе. Как бы то ни было, Ламбад тут же согласился, добавив, что смена обстановки пойдет Каве на пользу.
Однако, узнав, чем занимался его бывший друг последние несколько лет, аль-Хайтам втайне небезосновательно сомневался, что смена обстановки хоть как-то поможет.
— Я имел в виду, я же не могу навсегда там остаться, — пробормотал Каве, проведя рукой по грязным волосам. — И вообще, почему ты поверил мне на слово? Я был пьян.
— Ты рассуждал на удивление трезво, — ответил аль-Хайтам.
Ни лжи, ни недоговорок.
Пьяный Каве был куда прямолинейнее и менее склонен запутываться в вещах, которые по-настоящему его заботили. Даже захмелев, Каве почти ничего не упускал — накануне вечером, пока утомленно пытался проморгаться, он заметил, как аль-Хайтам украдкой смотрит на часы, и спросил: «Ты собираешься домой?», а потом по-детски надулся, когда аль-Хайтам сказал, что стоило бы. А затем уронил лицо в ладони и невнятно пробормотал, что хотел бы, чтобы ему было куда возвращаться.
Увидев согнувшегося над столом Каве, аль-Хайтам задал самый логичный в мире вопрос, слова легко слетели с губ:
— Пойдешь со мной?
И Каве ни мгновения не сомневался и ни о чем не спросил. Лишь кивнул, настоял на том, чтобы заплатить за выпивку последними монетами из своего кошелька, и потащился по улице Сокровищ вслед за аль-Хайтамом, пугающе тихо для человека, который, как известно, с трудом затыкался, даже когда его просили.
— Как бы там ни было… — Несмотря на болезненное похмелье, теперь Каве был трезв и спотыкался обо все, что мешало ему быть честным. Он перекинул ноги через край дивана, слишком быстро, судя по исказившей лицо гримасе. — Я не могу здесь остаться. Я пойду…
— Куда? — перебил аль-Хайтам, пристально наблюдая за бесплодными попытками. Ему очень не хотелось срываться и ловить Каве, когда тот неминуемо упадет, так что он добавил: — К Ламбаду, упиться до смерти?
Кто-то более чуткий не опустился бы до такой низкой подколки, но, если грубость была способна вернуть Каве на тахту, в глазах аль-Хайтама она выглядела меньшим злом.
Даже если сейчас Каве смотрел на него взглядом, полным негодования.
— Ну и упился бы, какое твое дело.
Аль-Хайтам опустил глаза. В каком-то смысле Каве был прав, но, вместе с этим, ужасно ошибался.
— Возможно, — признал он, проглотив кислый ком, подкативший к горлу. — Но у Ламбада таверна, а не приют. Не говоря уже о том, что унылый пьяница в углу портит образ заведения.
Каве что-то тихо пробормотал себе под нос, — скорее всего, цветисто выругался.
Краем глаза аль-Хайтам увидел, как он сменил позу и оперся на спинку тахты. Судя по слабому стону, с которым Каве сразу же после этого согнулся, он двигался быстрее, чем могло выдержать тело. Напряжение медленно покидало его мышцы, стук дождя по стеклу убаюкивал, и Каве теперь почему-то казался еще более подавленным, чем прошлой ночью. К вискам прилипли грязные пряди, красноватые круги под глазами выдавали усталость, печаль и недавние слезы. От Каве пахло потом и алкоголем настолько сильно, что аль-Хайтам морщился, стоя от него в четырех метрах.
На такого Каве было тяжело смотреть. Аль-Хайтам не мог точно назвать причину, но помнил, как похожее ощущение сжирало его в последние дни жизни его бабушки. Она не узнавала ни комнату, ни внука, ни себя. Аль-Хайтам тогда не находил подходящего слова — любовь превратилась в боль, пронизанную досадой от того, насколько мало эта любовь значила. И, спустя годы, он все еще не знал, что это за чувство.
Когда стало понятно, что Каве не собирается снова вставать, аль-Хайтам отошел от стены и вернулся на кухню.
Большинство общественных норм могли казаться ему бесполезными и поверхностными, и он относился к ним соответствующе — то есть игнорировал, но за каждым его действием скрывалось довольно много мыслей и расчетов. Тот единственный раз, когда его легкомыслие оттолкнуло Каве, научил аль-Хайтама обдумывать слова, прежде чем их произносить, и на протяжении последних нескольких лет аль-Хайтам думал о том, что скажет Каве, когда их пути неизбежно снова пересекутся.
Однако ему и в голову не могло прийти то, при каких обстоятельствах он встретится с Каве. Как и откровенно пугающее количество бутылок, которые Каве в одиночку опустошил к моменту встречи.
Это не имело значения. Аль-Хайтам всегда был находчивым.
Он вернулся с кухни с кувшином воды, стаканом, печеньем и тарелкой свеженарезанных фруктов на подносе. Молча подошел к столу, поставил еду и сел рядом со свернувшимся в клубок Каве, не глядя на него, но надеясь, что тот не уснул снова.
— Ешь. Станет полегче.
Спина Каве задрожала — он выдавил что-то среднее между лаем и смешком.
— Сомневаюсь.
Он все же сел, слишком уставший, чтобы спорить с очевидным. Его пронзительный взгляд, помутневший из-за боли, скользнул по подносу и остановился на кувшине.
Поначалу Каве осторожничал, но вскоре выпил практически всю принесенную воду, раз за разом наполняя стакан трясущимися руками. Только после третьего стакана он обратил внимание на печенье и фрукты. Однако с твердой пищей он осторожничал еще сильнее, ел крохотными кусочками в надежде, что она не растревожит желудок. Аль-Хайтам наблюдал за ним, не решаясь заговорить — слова могли задеть в Каве нелепую гордость, и он перестал бы есть.
Не в первый раз он обратил внимание на то, как свободно белая рубашка висит на плечах Каве и болтаются на бедрах штаны, которые должны бы плотно их облегать. Каве потерял вес. Уже в годы учебы он частенько увлекался проектами настолько, что забывал о еде, сне и обо всем, что могло его отвлечь. Аль-Хайтам, тоже склонный игнорировать мир ради хорошей книги, частенько брал на себя ответственность и выдергивал друга из его транса, как из беспокойства, так и из эгоизма: он терпеть не мог, когда Каве его игнорировал.
Аль-Хайтам сомневался, что в этот раз Каве так исхудал исключительно из-за чрезмерной сосредоточенности.
— Ты не ответил.
Голос Каве вывел аль-Хайтама из задумчивости. Бывший друг не смотрел на него, а вместо этого изучал кубик арбуза, зажатый между большим и указательным пальцами. Польза легкого перекуса была очевидна, потому что туман в глазах Каве слегка рассеялся.
— На что?
— Зачем ты привел меня сюда? — Каве повернулся к аль-Хайтаму. — Зачем я нужен тебе в твоем доме?
Аль-Хайтам медленно выдохнул. Было трудно сохранять самообладание, когда Каве смотрел на него, потому что, как бы сильно ни мучило его похмелье, он знал аль-Хайтама пугающе хорошо.
— Кажется, я ясно выразился вчера вечером, — уклончиво ответил аль-Хайтам.
Каве прищурился.
— Я имею в виду, что ты хочешь взамен? — Он неопределенным жестом обвел комнату. — Технически ты теперь единственный владелец этого места. Не по доброте же душевной ты меня тут оставишь.
Ради проверки аль-Хайтам спросил:
— Ты считаешь, что я помог тебе со скрытыми мотивами?
Каве ни секунды не колебался.
— Да.
Он... не ошибался. Но и не был прав, и аль-Хайтам не знал, какой подход выбрать. Однако истина лежала на поверхности, увидит ее Каве или нет, зависело только от Каве.
Аль-Хайтам все еще выбирал правильный ответ, по крайней мере, пока Каве прикрывал глаза рукой. Поэтому он продолжал тянуть, пусть и рискуя тем, что Каве все поймет.
— Почему?
В секундной тишине был слышен только шум дождя. А потом Каве ответил:
— Для тебя не существует альтруизма.
Это обвинение должно было ранить, но аль-Хайтам легко его принял.
— Так и есть, — согласился он.
Альтруизм переоценивали — достаточно было взглянуть на Каве: он так отчаянно хотел помочь всем и каждому, что у него не осталось сил позаботиться о себе. У аль-Хайтама, с другой стороны, были дом и стабильный доход, достаточный, чтобы комфортно жить и не попадать в неприятности.
— Так чего же я, по-твоему, хочу? — спросил аль-Хайтам.
Каве нахмурился. Казалось, от мыслей у него разболелась голова.
— Ты планируешь что-то получить взамен, и я очень сомневаюсь, что речь идет об удовольствии от моего присутствия, — предположил он. — Я не знаю... Мора?
Аль-Хайтам не сдержался и фыркнул.
— Много же я заработаю на банкроте.
— Это самый правдоподобный ответ, — возразил Каве. — Да, сейчас я банкрот. Но у меня все еще есть потенциальные клиенты, так что со временем я заработаю достаточно, чтобы хотя бы заплатить за аренду. Другой вариант — ты просто хочешь надо мной поиздеваться, однако соотношение издержек и выгод слишком неравное.
Аль-Хайтам долго молчал. Так долго, что Каве надоело смотреть на него, и он снова принялся за еду, а, как только опустошил тарелку с фруктами, попытался помассировать виски, чтобы унять головную боль.
Нет, глупым Каве назвать было нельзя. Он всегда отличался наблюдательностью и умом, и вопросы озвучивал исключительно правильные. Аль-Хайтам слишком ценил уединение и тишину своего дома, чтобы пускать к себе кого попало. Каве был невероятно умен, но помимо этого он также никого и нигде не оставлял равнодушным. Он обладал хорошими манерами и обычно не шумел, однако что-то в его поведении неизбежно привлекало внимание людей. Без какой-то личной выгоды аль-Хайтам не подпустил бы к себе человека, настолько мешающего сосредоточиться.
Но Каве вряд ли захочет понять логику его решения.
— Хорошо, — в конце концов сказал аль-Хайтам. Если только с таким условием Каве готов остаться, кто такой аль-Хайтам, чтобы ему отказывать? — Можешь платить аренду.
Каве нахмурился.
— Ты как будто одолжение мне делаешь.
— Это оно и есть. Полагаю, в таверне Ламбада не очень удобно работать над чертежами.
Каве отрицательно помотал головой — так обычно собаки вытряхивают воду из ушей. Несмотря прежний скептицизм он, должно быть, почувствовал себя лучше: за движениями не последовала гримаса боли.
— Вообще-то у меня такие же права на этот дом, как и у тебя, — заявил он. — Я тоже участвовал в исследовании.
Аль-Хайтам никогда не страдал от неуверенности в себе, но все равно не знал, как затронуть провальную попытку совместной работы, ознаменовавшую начало конца его единственной дружбы. Рано или поздно эта тема должна была всплыть, но он не решался о ней заговорить.
— Ты отказался от него, когда ушел, — сказал он, тщательно подбирая слова. Это был простой, непреложный факт, но таковым являлись и слова аль-Хайтама о том, что источник альтруизма Каве крылся не в обычной доброте. Они же все и испортили.
Из горла Каве вырвался обиженный смешок, но он хотя бы, казалось, готов был продолжить разговор.
— Я отказался, когда я… — Он молчал, пока, наконец, его негодование не достигло критической отметки, и его прорвало. — Ты ушел первым, — прошипел он. — Кроме того, я вложил в это исследование столько же, сколько и ты.
На самом деле даже больше. Каве выполнил свою часть работы и взялся помогать каждому ученику, который не мог — или не хотел — продолжать, пока ноша не стала слишком тяжела. Но для таких сведений, не относящихся к делу напрямую, нет места в документах на дом — если бы обморок от усталости сам по себе давал право собственности на плоды трудов, Каве бы так не бедствовал.
...Ну или бедствовал бы. Не стоило недооценивать умение Каве пренебрегать собственным благополучием.
— Я все еще храню документ, в котором ты полностью отказываешься от своей доли, если вдруг ты забыл, — ответил аль-Хайтам. Прежде чем Каве успел возразить, он добавил: — Нравится тебе это или нет, этот дом — мой. Хочешь остаться, можешь остаться на моих условиях. В них входит арендная плата.
Каве же этого и хотел. Почему же сейчас он выглядел настолько озадаченным?
Несмотря на гордость, Каве не стеснялся признавать правоту Аль-Хайтама в тех редких случаях, когда они достигали согласия — по крайней мере, до того проклятого совместного исследования. Он обдумывал слова аль-Хайтама, грызя ногти или перо, или что угодно, попавшееся под руку, затем с ухмылкой кивал и говорил, что аль-Хайтам прав, а иногда отмечал, что аль-Хайтам говорит слишком уверенно и категорично для своего возраста — как будто аль-Хайтам был моложе его на двадцать лет, а не на два года.
Кажется, и это тоже осталось в прошлом.
Аль-Хайтам отвел взгляд от нахмурившегося Каве. Лучше не ждать, что все будет, как раньше — даже если бы они расстались на лучшей ноте, время не щадит отношений — но категоричный отказ Каве сойтись во взглядах аль-Хайтама не устраивал.
— Ладно, по рукам, — сказал Каве. Аль-Хайтам взглянул на него и увидел предостерегающе поднятый палец. — До тех пор, пока я не накоплю достаточно, чтобы съехать. И при условии, что никто ничего не узнает.
Ого. Это было неожиданно.
— А в чем проблема?
— Разве не очевидно?
Аль-Хайтам многозначительно молчал, поэтому Каве уточнил:
— Представь, какие сплетни пойдут, если станет известно, что у самого знаменитого архитектора страны нет ни моры.
Аль-Хайтам задумался. Хотя Каве был блестящим специалистом вне зависимости от финансового положения, он предположил, что, если слухи распространятся, Каве будет сложнее найти заказчиков, поскольку его обвинят в завышенных расценках из-за необходимости выплачивать долги. При этом соседство само по себе нельзя считать неопровержимым доказательством бедности.
— Ламбад узнает, — заметил аль-Хайтам.
Технически Ламбад уже знал, но аль-Хайтам сомневался, что Каве слышал — или понял — его вчерашний разговор с хозяином таверны.
Складка между бровями Каве стала еще глубже.
— Ламбад знает все обо всех в городе, — ответил он. — Но он также умеет держать язык за зубами.
Если бы Ламбад выдал все секреты, о которых его клиенты проговорились после чрезмерных возлияний, в Сумеру не хватило бы матр, чтобы расследовать все преступные заговоры. А еще он в одночасье разорился бы, поэтому оставался глух ко многим вещам и лишь отправлял в Академию анонимные наводки, когда узнавал о чем-то действительно опасном.
— И все же. А если я приглашу гостей?
Каве склонил голову набок.
— Ты никогда никого не приглашаешь.
Конечно, он был прав. А еще — отказывался признавать свою очевидную ошибку, поэтому аль-Хайтам оставил все как есть.
Вместо этого он указал на коридор.
— Твоя комната за дверью справа. Там есть кровать, но она занята.
Каве с любопытством поднял бровь, и он пояснил:
— Там лежат книги. Я их уберу, когда ты перевезешь свои вещи от Ламбада.
— Так вот почему ты просто сгрузил меня на тахту.
— Ты сам сюда упал, — поправил его аль-Хайтам. — Я сказал тебе подождать две минуты, пока я уберу книги, но ты уснул еще до того, как я вышел. Так что я не стал тебя трогать.
Он пошел только на одну уступку: принес одеяло, чтобы Каве не проснулся с больным горлом вдобавок ко всему, и посидел с ним какое-то время, пока не вспомнил, что Каве дважды вырвало по пути от Ламбада, а потому вряд ли его хватит на третий раз во сне.
— Помру, если не помоюсь, — пробормотал Каве. — Судя по тому, как ты живешь, ты вряд ли перенес ванную в более подходящее место.
Аль-Хайтам выгнул бровь.
— Что-то не устраивает в моем доме?
— Раз уж ты спросил, у меня есть целый список. — Каве неодобрительно посмотрел на книги, разложенные по всей гостиной. — Пункт первый: ты когда-нибудь слышал о книжных полках?
— У меня в кабинете их полным-полно.
— И ты явно не знаешь, для чего они нужны, — буркнул Каве. — Даже если не обращать внимания на беспорядок, гостиная смотрится ужасно. Ты будто не глядя наворовал мебель по всему Тейвату и как попало расставил.
— Мне она нравится, — запротестовал аль-Хайтам.
Каве покачал головой.
— Вот это меня и пугает больше всего. Она объективно жуткая. Какой-нибудь первокурсник из Кшахревара мог бы написать целую работу о том, что с ней не так.
— Ты собираешься это исправить?
— Может быть. — Каве снова огляделся, на этот раз оценивающе. — Думаю, я смогу расставить всю твою страшную несочетающуюся мебель так, чтобы мои глаза не кровоточили.
— Арендную плату не снижу, — предупредил аль-Хайтам.
— А мне и не надо. Я просто хочу, чтобы дом выглядел прилично. Для моего же спокойствия.
Каве всегда шел на впечатляющие жертвы ради того, что считал правильным, даже если речь шла о такой ерунде, как перестановка мебели. Со всеми его проблемами эстетика должна была стать последней из его забот; но нет — вот он, сидит и ругает интерьерные решения аль-Хайтама. Даже немного обидно.
Но уголки рта аль-Хайтама изогнулись в легкой улыбке.
— Сначала вымойся, для моего же спокойствия. От тебя воняет.
Каве поджал губы.
— Ты же не собираешься идти к Ламбаду под дождем? — продолжил аль-Хайтам. — В шкафчике в ванной есть чистые полотенца… И да, она там же, где и раньше.
Каве встал и поплелся на нетвердых ногах в сторону ванной, ворча о манерах аль-Хайтама, но так тихо, что слов было не разобрать. Поэтому аль-Хайтам молчал, пока Каве не скрылся за дверью, и лишь после этого выпустил вздох, свернувшийся в горле, и сполз на тахту.
После меланхоличного настроения, в котором аль-Хайтам застал Каве, было немного легче слышать, как он придирается и критикует планировку и убранство дома и говорит о потенциальных клиентах. Даже если, стоит дождю закончиться, он притащит свои пожитки из таверны и проведет остаток дня, запершись в комнате. Даже если не выглянет поесть. Даже если позже, вечером, аль-Хайтам услышит за дверью приглушенный плач. Даже если за следующие несколько дней аль-Хайтам ничего не придумает и начнет просто говорить, что обед готов, и уходить к себе, чтобы не навязываться Каве. Потому что ни одна из тысяч прочитанных книг не рассказывала, как обращаться с Каве, а большая часть знаний, собранных за годы разлуки, обесценилась, ведь Каве больше не был тем гением с горящими глазами, которого мир еще не втоптал в грязь.
Что ж, теперь не одному аль-Хайтаму приходилось работать с неточными сведениями.
Каве обвинил аль-Хайтама в том, что тот хочет что-то получить за свою помощь. И он был прав, хотя его слишком мучили похмелье, усталость и тоска, и поэтому у него не получилось сделать самый логичный из выводов и понять, что правда куда проще, чем он готов был услышать.
Когда аль-Хайтам пригласил Каве жить в его доме, он хотел взамен лишь одного: чтобы Каве жил в его доме.